Без проникновения

Но утром не получается. Я просыпаюсь одна. И не слышно, чтобы ты была где-то в доме, готовила, к примеру, завтрак. Поднимаю голову — осколки от торшера на месте. Прямо на них валяется моя длинная майка, сброшенная вчера в порыве страсти. Поднимаю её, отряхиваю, натягиваю на себя. Обуваюсь и выхожу в коридор, желая найти тебя хоть где-нибудь. Дом кажется пустым, и я не ошибаюсь в своих ощущениях, потому что в окне веранды, выходящем на ворота, вижу, что ты стоишь рядом со своим Игорем. Возле его ног — чемодан, машина припаркована очень близко к забору, отчего мои нехорошие предчувствия только усиливаются. Беру с подоконника телефон, сжимаю в руке, не задумываясь, пока смотрю на то, как ты тянешься к нему, чтобы поцеловать, чтобы обнять, чтобы впустить его в свою жизнь насовсем. Это же так ядовито-логично. Он ушёл к тебе, вероятно, оставив всё семье. Я не хочу об этом думать, но не получается. Если бы не линзы недельного непрерывного ношения, я бы рада была не увидеть, как ты нежно улыбаешься ему. С ним теперь нет никаких преград, так? С ним вы нарожаете детишек, если ему хватит заработанных денег всех содержать, когда он разведётся, конечно же. Вернее, если. Тут ведь чемодан целый стоит у его ног. Чёрт, я хочу не злиться, но меня почти тошнит от происходящего. Заставляю себя вернуться в комнату, чтобы собрать выложенные вещи и переодеться, и вспоминаю о цепочке с крестом, снятой перед баней, возвращаюсь за ней, успеваю перепроверить остальное, а вы всё ещё милуетесь, но уже идёте в сторону дома. Ты ловишь мой взгляд, там, наверное, так много написано, потому что я на самом деле не хочу этого скрывать. Глупо. Но не хочу. Тем не менее, улыбаюсь, сжимая зубы, сглатываю и успеваю выйти раньше, чем вы начнёте подниматься на крыльцо. — Мне пора, — полувопросительно говорю тебе, чувствуя себя премерзко от того, что мой голос немного дрожит. Твой возлюбленный, как ни в чём не бывало, кивает, бросая: — Приятно было познакомиться. А ты предлагаешь подвезти меня до железнодорожной станции или автобусной остановки, но я, сжимаясь, отвечаю, что в принципе, знаю, куда двигаться и что мне было бы неплохо пройтись, подышать немного свежим воздухом. Ты настаиваешь, что должна меня хоть немного проводить, и поскольку мне фактически не позволяют отказаться без обид, соглашаюсь. Игорь же заходит в твой дом. Интересно, у него хоть что-нибудь есть? Или он со своим грёбаным чемоданом просто героически пришёл к тебе, на дачу твоих родителей и в квартиру твоих же родителей, чтобы остаться с тобой навсегда? Интересно, что он вообще может предложить, кроме своего члена и потенциальной возможности стать биологическим отцом твоих детей? Нет, это меня уже уносит. От обиды и злости. Дело ведь совсем не в нём. Мне никто ничего не обещал. Ну, подумаешь, дружеский трах. Акт поддержки фактически. Ах, да. Без проникновения. Да и не трах даже. Так. Пообнимались, утешились подружки. Я всё думаю, что ты скажешь мне, когда мы доходим до ворот. Но ты молчишь, идёшь, периодически здороваясь с многочисленными соседями, приехавшими в последние относительно тёплые денёчки, с самого утра что-то забывшими в огородах за безостановочными сетками рабицами, частично увитыми диким виноградом. Едва мы отходим достаточно далеко от твоего СНТ, когда впереди уже видна остановка автобуса, который так удачно идёт от самого Звенирогода до метро «Крылатское», ты, предварительно осмотревшись и убедившись, что нас никто не увидит, говоришь всего одну фразу, в виде оправдания или нет, я не знаю: — Я люблю его, Марин. — Да, конечно, — сдерживаю себя только потому, что могу. И улыбаюсь, пытаясь выжать из себя максимум дружелюбия. Я говорю: — Конечно же. Я всё понимаю. Как-нибудь встретимся ещё. Всех благ. Но ты бесишься, несмотря на то, что я, вроде бы, даю нам обеим возможность сохранить лицо. Хотя тут даже случайных свидетелей нет. Я делаю это для себя и для тебя. — Тебе всё равно? Ты улыбаешься? — возмущаешься ты. — А что не так? — спрашиваю тихо, но уязвлённо. — То, что я ему изменила, — говоришь, и прости, это уже ни в какие ворота. — То есть тебе жаль, и я виновата перед тобой? — просто не могу не уточнить, продолжая улыбаться, хотя меня всё сильнее тошнит. — Да, — отвечаешь напыщенно и по-прежнему возмущённо. И я даже не знаю, что мне сказать на это. — Извини? Совет да любовь? — Почему ты улыбаешься? — спрашиваешь ты, почти шипя. Потому что мне хочется плакать? Потому что я снова чувствую себя лишней, неправильной, ненужной? Потому что даже не представляю, что я сделала не так, чтобы вызвать такую реакцию? Жертвой не была. И не стремилась быть. Никогда. Просто как-то так получается. Опять. Значит, дело не в тебе. Дело во мне. Мы успеваем подойти к остановке одновременно с автобусом, в который я сажусь, всё так же продолжая улыбаться. В окно вижу, что ты уже идёшь обратно домой, к своему Игорю. На трассе мой телефон оживает целой трелью входящих. Это немного отвлекает. Семнадцать пропущенных от шефа, в том числе и электронное письмо о срочной поездке к Словакию. Странно. Планировалась Чехия. И открытие нового филиала. Братислава — не Прага, конечно, хотя мне всё равно, где работать. Так ведь? Вылет в понедельник. Ладно. Почему нет? Вполне себе Европа, такая же Восточная. Только с другими кнедликами. И я даже рада, что могу как можно быстрее вновь распрощаться со столицей своей родины. Потихонечку отвечаю на остаточные поздравительные сообщения, скрипт писать не хочется, но я всё ещё копипасчу своё спасибо со смайликом, особенно не вчитываясь в содержание. От брата тоже среди полуспама оказывается смс с пожеланиями исполнения желаний. Я ничего не хочу. Пока ничего. В Братиславе такой же новый офис, и работа отвлекает меня от лишних мыслей и бесконечных в своей бессмысленности попыток пересмотреть бреши в чувстве собственного достоинства. И мне вовсе не одиноко, на самом деле. Просто правильнее, наверное, взять перерыв. Я его и беру, пока от бесконечных улыбок саму не начинает тошнить. Нахожу себе психотерапевта, владеющего русским. Оказывается, это не сложно. Главное — без фанатизма. Без нервного здесь и сейчас. После первых нескольких встреч с обсуждениями моего по-настоящему счастливого детства, моей любящей семьи, так им представителям психоаналитической школы и надо, переходим к моей сексуальной ориентации и сопутствующим трудностям в поисках их первопричин. Я смотрю с кушетки на своего врача, которая делает записи, уткнувшись в планшет, и периодически поднимает на меня взгляд. Думаю, что она весьма интересная, правда старше меня явно, лет на пять-семь. И волосы её, крашеные, какого-то невероятного цвета. Как пирожное моё любимое. Королевский бархат. И ей очень идёт, в самом деле. Ох, уж этот их метод свободных ассоциаций. — У вас депрессия улыбок, — поясняет она с сильным, но очень приятным акцентом. Я его даже описать не могу одним словом. Нет, могу. Интересный. Как и сама она. — И такая бывает? — звучит же смешно, я опять улыбаюсь. Но совсем по-другому теперь. — Знаете, — откладывая планшет в сторону, продолжает она, — зачастую приступ тошноты помогает сдерживать именно улыбка, которая задействует как раз группы мышц, дающих продержаться ещё совсем немного, чтобы переждать резкий позыв. Это немного не мой профиль, поэтому, я хочу предложить вам более компетентного специалиста в данной области. Она приподнимается, чтобы пройти к своему столу за ежедневником, и отсюда мне прекрасно видно, как алеют её скулы. — Как насчёт вторника, вас устроит? — Петра, — её имя легко скатывается с моих губ, потому что я не хочу никого другого, — думаю, нам было бы глупо сейчас отрицать неизбежное. Но, может быть, лучше пойдём выпить кофе, раз по кодексу психотерапевтов вам запрещено приглашать на свидание своих пациентов самим, пока не завершена сессия? Как оказывается, это десять из десяти. Потому что сфера её научных интересов — пресловутая депрессия улыбок. Но, учитывая личную заинтересованность мной, она и решила передать пациентку, по отношению к которой всего за несколько встреч успели возникнуть чувства, в чужие руки. Именно об этом она расскажет мне в ближайшей кофейне всего через несколько минут, завершив наш финальный сеанс. И ещё. Она тоже любит торт "Ред вельвет" больше всего на свете. Но через полгода признается, что меня всё-таки больше. И это, разумеется, будет взаимным.