we're different, but not wrong

Наши воспоминания схожи с фигурками из тетриса. До поры до времени мы можем контролировать куда им приземлиться, а когда их становится слишком много, они переваливаются друг за дружку, а после и вовсе исчезают. Мы забываем то, что нам забывать никогда не хотелось. А кривые, неудавшиеся палочки и квадратики застревают костью в горле до самой смерти, напоминая о себе тупой болью каждый божий день. А когда мы переполняемся до краев — игра заканчивается. И мы заканчиваемся тоже. Без точки последнего сохранения. Безвозвратно.  — Они снова меня обманули, — шепчет маленький мальчик, сжимая голову в тиски нежными, розовыми ладошками. Из уголка рта капает слюна. Глаза стеклянные от слёз от непрекращающихся истерик, которые стали единственным гостем в доме, озябшем от отсутствия в нём человеческого тепла. Детство любого ребёнка — это прятки от спящих углов под толстым, надежным одеялом, чтение комиксов и мелкое воровство из холодильника вредного и вкусного, пряча шоколадные пальцы в кармашках пижамы. Детство должно застревать в молочных зубах кокосовой стружкой и оставаться конструктором неглубокими отметинами и иногда шрамами на голых ступнях, потому что снова забыл убрать, как велела мама. А еще игрой в прятки с другом, которого может быть никто больше не видит, но он всё равно самый настоящий, ведь никогда не предаст, в отличие от тех, прикосновения которых ощущаются на коже. Но детство не должно запоминаться рассыпающимися стенами из бумаги, загоняя маленького тебя в самый угол, где темно, холодно и совсем не дружелюбно. Оно не имеет права вынуждать тебя взрослеть раньше времени от слов за стенкой, которые никогда не должны были быть произнесены вслух. А два самых любимых и близких друга не должны так сильно ненавидеть, чтобы сделать тебя свидетелем их одинокой, безжалостной войны. — Перестаньте! — кричит Чимин, бросаясь в закрытую дверь беззащитными оловянными солдатиками. Те падают на пол, а мёртвые глаза пересчитают жёлтые звезды на потолке мальчиковой комнаты. Чимин успел выучить их порядок наизусть, запомнить каждый тупой конец, когда заснуть мешали перевороты обеденных стульев и скрежет красивой, фарфоровой посуды только для праздников. — Пожалуйста. Подбирая голые, разукрашенные фиолетовым коленки к груди, мальчик закрывает глаза и представляет себя в другом месте. В том, где плакать можно только от смеха, а еще пахнет корицей и мамины руки все еще нежные и теплые, как были когда-то. В этом месте звёзд гораздо больше, чем в чиминовой комнате, и они падают вниз медленно-медленно, как будто специально, чтобы дать мальчишке придумать желание. С улицы слышно, как над его и соседними домами пролетает большой самолёт. И вместо звезды, Чимин загадывает на него, прокусывая щеку изнутри до крови, желая ни много, ни мало, всего-то каких-нибудь перемен. Совершенно любых, но только чтобы дышалось чуточку легче.

***

— Чимин-и! Больше не мальчик, а уже юноша разглядывает ветки каштана, похожие на доброе чудище под его окнами, а среди них — такой же, как и он сам, шестнадцатилетний паренёк, только повыше и веселее. Стучится в окно, крепко держась за раму. Дышит белым облаком на своё отражение, театрально вскидывает одну руку над собой, прижимая к сердцу, — им по незнанью эта боль смешна. Но что за блеск я вижу на балконе? Там брезжит свет. Джульетта…* Чимин впускает лучшего друга в свою комнату, плотно закрывая за ним окно до щелка, но резвый апрель всё равно успевает пройтись по ключицам легким сквозняком, ныряя под футболку. — О милая! О жизнь моя! О радость! — продолжает спектакль никудышный актёр, обнимая Чимина за плечи, кружа по крохотной комнате. Когда-то она казалась огромной, и места спрятаться от тех, кто за её пределами убивает душу, было куда больше. Теперь Чимин едва помещается в старом углу, а звезды с потолка больше не светят. Потухли все до единой в тот же самый день, когда солдатики переехали на свалку. Чимин не хотел, чтобы Тэхён приходил. Не сегодня. Он просит опустить его на пол, выпрямляя концы смятой футболки на поясе. Нервно оборачивается на запертую дверь, откуда обманчиво тянет тишиной и отсутствием разногласий. А затем разбивается первая тарелка, и мальчишка опускает плечи, кусая губы до маленьких, уродливых трещин. — Забери меня, — просит он, обнимая себя худыми пальцами. Дрожа от страха, что всё повторяется. Снова и снова. Изо дня в день. Как будто Чимин живёт в грёбанном Дне Сурка, который не собирается заканчиваться, пока тот еще дышит. — Тэ, я умоляю тебя, забери меня отсюда. И Тэхён делает, как просят. Без драматичных реплик, отобранных у Шекспира. Без обещаний, что всё наладится, потому что он не может обещать того, что от него не зависит. Зато он может пообещать Чимину море и солёный берег, а еще шоколадный батончик напополам, завалявшийся в рюкзаке, и никогда не задавать неудобные вопросы. Над ними пролетает самолёт, когда оба лежат на песке, зарабатывая скорее всего жёсткую пневмонию, а Чимин держит Тэхёна за руку и, закрывая глаза, загадывает еще одно желание. Как много лет назад, когда тот самый самолёт, пролетающий холодным декабрём над крышей его дома, оставил ему по соседству будущего лучшего друга и единственное хорошее, что с ним случалось в этом городе. А Тэхён вдруг поднимается на локтях, наклоняется над Чимином так близко, что моросит дыханием его румяные от ветра щёки, и исполняет желание прежде, чем самолёт улетает куда-то за горы по своим важным делам, раскидывая людей по домам и туда, где их обязательно ждут. — Мне б так хотелось той птицей быть… — касается раненых губ, обветренных и сухих, но от вида которых сердце колотится бешеным зверьком под грудью. Чимин улыбается сквозь поцелуй впервые за неделю, а может быть даже и месяц. Самолёт уже так далеко, что шум моря заглушает гвалт его крыльев. Дом, в котором погибло его детство забывается хотя бы на ту минуту, когда Тэхён мажет его волосы в песке под своими ногтями. И Чимин плачет не потому, что сделали больно самые близкие, а потому что мальчик наконец понимает, что семья — это не про маму с папой, которые давным-давно забыли о существовании между ними третьего лишнего, в попытках, длиною в жизнь, забить того другого деревянными палками, а семья — это когда от твоих слёз плачет и он, а еще держит за руки и говорит о том, что это начало вашего пути. И вы не ваши родители. Вам не нужно рождать жизнь, чтобы затем её разрушить. До тех пор, пока самолёты будут разрезать облака под вашими звездами. До тех пор, пока желания будут сбываться сухими поцелуями с песком и солью на губах. Тэхён будет той семьёй, о которой маленький Чимин рыдал в своём тёмном углу. Даже не так. Он будет еще лучше, ведь кубики наконец-то сложились так, как было нужно. И пусть детство безвозвратно потеряно, Чимину не жалко. С Тэхёном взрослеть не страшно. По правде, с Тэхёном вообще ничего не страшно.