we're different, but not wrong

«I was terrified of losing her before she was even mine to lose.» — Tim OʼBrien

Тэхён уверен, что рос счастливым ребёнком. Его любили, в него верили, им гордились. Учили поступать правильно, но и неправильно тоже. Ведь ошибки вытачивают из детей тех, кто много лет спустя больше не захочет их совершать снова. Тэхён дружил с многими, а тем, кто отказывался от его дружбы, дарил одну громадную улыбку, от которой бесшумно трескалась тонкая кожица в уголках рта, а в груди распускались весенние цветы. Мальчик не держал никого силой. С ним просто хотелось быть. И только одного человека в своей жизни, Тэхён хотел и собирался задержать в памяти, а еще в мимолётных отпечатках на худеньких пальцах. Пак Чимин переехал в соседний дом, когда Тэхёну исполнилось восемь. Это был большой день, когда февраль отпустил свои костлявые, мёрзлые ручищи от города, а воздушная глазурь над крышами домов пропускала на землю веточками оранжевое солнце. Тэхён помнит большие синие рукава свитера, по которым скреблись короткими ногтями и нежными костяшками. Помнит сухую чёлку до ресниц и густой голос, отзывающийся в грудине чем-то необъяснимо родным, ни на что не похожим. Тэхён никогда не забудет, как полные губы прятались за неправильным прикусом, а глаза куда-то исчезали с круглого лица, стоило ему только улыбнуться. Тэхёну было всего восемь, когда он впервые познакомился со взрослой, некрасивой жадностью. Ему хотелось забрать Чимина себе одному, и чтобы больше никому и никогда. Чтобы собирать вместе ракушки на остывшем после зимы побережье, и, держась за руки, спотыкаться о морскую гальку, собирая коленками розовые царапины. Чимина хотелось в своей жизни так эгоистично, до бесконечности, и Тэхён ничего не мог с этим поделать. В конце всё того же февраля, он безвозмездно и с легкой душой отдал соседскому мальчишке бесценную фигурку Сэйта из любимого мультфильма, а еще крепкое рукопожатие и, без единых сомнений, тому на раскрытую ладонь — своё свободное, неиспорченное сердце.

***

Той весной цвела восхитительная вишня, а домохозяйки пересаживали в пузатые горшки пёстрые цветки азалии. Тэхён впервые разрешил себе схватиться за тонкий рукав чиминового свитера, чтобы обнажить короткие пальцы и беленькое запястье, а затем протянуть между ними свои собственные, и не отпускать даже когда ладошки обоих вспотели от теплого воздуха. — Нет, стой, Тэ! — Чимин тянет мальчишку назад, нажимая пальцами на его тонкую кисть, и Тэхён почти теряет равновесие от чиминовой силы, о наличии которой он и не догадывался. Перед грязной подошвой его ботинок проносится полоска красных муравьев, и Тэхён моргает на то, как они торопятся, держа строй, а Чимин за его спиной громко выдыхает от облегчения. — Еще бы чуть-чуть, — шепчет он, собираясь отпустить тэхёнову руку, но тот ловко переплетает пальцы, просовывая замок из них себе в карман куртки. От его искреннего и благодарного «спасибо», Чимин красиво улыбается, а тень от ресниц на его белом личике напоминает Тэхёну о тонком кружеве и хлопьях первого снега. Когда низкая трава только стала пробираться через расщелины асфальта, а солнце пока не успело нагреть его для стареньких, разношенных кед, Тэхён думает о зиме и о том, что ему не терпится провести следующую с Чимином. На одной улице. В одном доме. По правде, восьмилетнему Тэхёну уже тогда не терпится провести с Чимином всю оставшуюся жизнь.

***

Как-то, когда мальчишкам еще нет и одиннадцати, они испытывают новенький велосипед младшего. У него длинная рама, и компактный Чимин очень здорово на ней помещается, цепляя кроссовками толстую цепь. Тэхён держит руки на руле, а подбородок на одном плече мальчика перед собой. Его голову заполняют одуряющие ароматы масла и какао с корицей. Тэхён почти хочет вгрызться в Чимина зубами, когда злополучная цепь слетает с ведущей звездочки, и носок соскальзывает с педали. Чимин не плакса и не слабак, но слёз сдержать не получается, когда коленка окрашивается в тёмно-красный, а разорванная кожица нестерпимо и продолжительно щиплет. Он сидит на асфальте, устроившись попой на бордюре, а Тэхён подползает совсем близко, и лицо испуганное не за себя, не за велик, а только за одного Чимина. Пальцы немножко дрожат, а еще дрожит его нижняя губа и мысли в голове вращаются, как чёртово колесо. Он подносит лицо к искалеченной коленке, а между губ проскальзывает розовый язык, накрывая ранку жаром и влажностью. У Чимина мокрые ресницы липнут друг к дружке, а в глазах большой вопрос, на который ему ответят только через несколько лет. — Грязно, Тэ. Не нужно, — пытается отодвинуться, чтобы остановить младшего, но тот цепляет его голень ногтями, придерживая на месте, пока на губах высыхает чужая кровь вперемешку с песком. У Чимина горят кончики ушей, а румянец такой розовый и такой живой, поднимается по щекам, воспаляя чувствительную кожу, что Чимина страшно хочется положить на ладошку и спрятать в карман ото всех. — Прости меня, — хрипит Тэхён, врезаясь лбом тому в бедро, а Чимин только молча качает головой, и ныряет пальчиками в его непослушные, тёмные волосы. Через минуту улыбается от того, что нытливая боль в коленке больше не беспокоит, зато теперь ветерок заботливо сушит блестящие следы от тэхёновой слюны на свежей ранке, и это так лично, так сокровенно, что Чимин падал бы снова и снова ради чего-то подобного.

***

В двенадцать лет нужно и хочется испытывать себя, крепость своих костей и терпение родителей. Тэхён выпрашивает у отца скейтборд, и перестает успевать к ужину, потому что это так весело, а еще Чимин всегда где-то по близости, заламывает свои мягкие пальцы и говорит о том, как гордится безрассудным мальчишкой. И, однажды, когда доска больше не блестит глянцем, а колёса стёрлись и стали чуть меньше, Тэхён ставит Чимина на неё, чтобы тот тоже смог это пережить. Этот мелкий, как сахарный песок, трепет на кончиках пальцев, и такой сладкий, что язык сильно мокрый от слюны, а еще в глазах ни грамма страха. — Только не отпускай, — просит мальчик, задерживая дыхание. Тэхён тоже не может дышать, крепко обняв чиминовы бока, улыбаясь ему между лопаток. Без раздумий обещает: — Никогда.

***

Первый поцелуй Тэхёна случается на его четырнадцатилетние. Её зовут Минджу. У неё длинные волосы, она хорошо пахнет, и Тэхёну она правда нравится. Парнишка не уверен, что делает всё правильно, но всё случается почти как в фильмах, чуть склонив головы набок и соприкоснувшись сухими губами. Тэхён видел, как целуются его родители. Он читал в маминых книжках о том, что случается при первом поцелуе, но с ним не происходит ничего подобного. Никаких бабочек, фейерверков или даже одной жалкой искорки. Ему тепло, мягко, а еще кажется, что Минджу не так давно съела клубничный леденец. Они смотрят друг на дружку после, и девочка кусает губы, которые Тэхёну почему-то больше не хочется целовать. Она думает, что это начало чего-то. Тэхён думает о Чимине.

***

В шестнадцать лет Тэхён ломает ногу. Мать прячет скейтборд в гараже и клянется ему, что больше не позволит сыну до него добраться, а Тэхён вынуждено пропускает школу и ненавидит эту дурацкую беспомощность, с которой ничего не поделаешь. А еще Чимин к нему не приходит, и это болит под коркой сильнее всего. Оказывается, что у Чимина без Тэхёна появляются новые друзья, и Тэхёну страшно до безумия остаться за бортом, потому что без лучшего друга он не готов расти и вырасти во что-то. Батарейка на телефоне садится, потому что парень играл на нем весь день. За окном солнце тоже садится, а Тэхёну на месте больше нет сидится. Ему осточертела эта комната, эти стены и чёртов потолок с созвездиями чёрных сколов. Он открывает окно и смотрит на дом, в котором все спят. Чимина дома нет, и впервые за все эти годы, Тэхён не знает куда кричать, чтобы тот его услышал.

***

— Ты… ты что? — Тэхён давится словами, вскакивая с постели, игнорируя все ещё временами отдающую в одной ноге слабость. Чимин стоит в другом конце спальни младшего, обнимая собственные плечи, готовясь защищаться от любого злого слова, которое скорее всего вертится на языке лучшего друга. Но Тэхён не злится. Нет-нет, он не злится. Тэхён всего лишь не понимает. — Это просто случилось, Тэ, — мямлит Чимин, беспокоя привычно опущенные до кончиков пальцев рукава. — Я-я… мне так жаль. У Тэхёна длинные ноги, и он преодолевает расстояние между собой и мальчишкой поменьше в считанные секунды, собираясь выпустить себя из-под контроля вот-вот, вот сейчас. А Чимин задыхается, плотно сомкнув роскошные, тёмно-розовые губы, не собираясь пока смотреть Тэхёну в глаза. Девять лет назад в Чимине отсутствовали углы. Он был мягким, понимаемым и абсолютно несложным. На его коже собиралось солнце и игралось круглыми зайчиками там, куда хотелось прикоснуться губами. Он легко помещался на груди, когда случались некрасивые истории, и сильно хотелось сползать по какой-нибудь стенке в немой истерике. У Чимина всегда был Тэхён. Также, как и у Тэхёна неизменно был Чимин. А затем дети повзрослели, изменились. Чимин обзавёлся рваными косяками, а в Тэхёне живого места не осталось, чтобы продолжать цеплять об него занозы. — Тебе жаль? — переспрашивает Тэхён, нависая сверху. — За что именно тебе жаль, Чимин-и? За то, что ты говоришь мне об этом только теперь? Или тебе жаль за то, что ты…- у него не получается произнести вслух слова, что звучали куда безобиднее только в его голове, потому что казались не до конца правдой. — Гей? — тихонько заканчивает Чимин, будто уменьшаясь в размерах. Тэхён полминуты только моргает, пока до него не доходит, как он сейчас выглядит. Как они выглядят друг перед другом, перегрызая все нити, что так долго плели между собой на протяжении всех этих лет. — Нет! Боже, нет, Чимин! — огромные ладони накрывают чиминовы плечи, слегка того встряхивая.- Я не то имел в виду. Я только…- Тэхён теряется в словах, и это на него совсем не похоже. Чимин боится того, что может услышать, но еще больше боится того, что Тэхён не скажет главного. — Это ничего не значит, понятно? И в Чимине сразу же рассыпаются крошкой выжженные под кожей страхи потерять лучшего друга от того, что он другой. — Это вообще неважно, — продолжает говорить младший, повышая свой низкий, грудной голос, от которого у мальчика подкашиваются коленки. — Минни, я… я люблю тебя, ладно? И я в бешенстве от того, что ты ничего мне не рассказал раньше. Почему ты мне не рассказал раньше?  — Я не знаю, — просто отвечает Чимин, и, наконец, вскидывает подбородок вверх, отвечая на твердый взгляд одного доброго мальчишки. Затравленно повторяет шёпотом, — я не знаю, Тэ, — и делает то, что больше всего в себе ненавидит — плачет. Долго. Горько. Навзрыд. Как рыдают маленькие дети. Кажется, что становится чуточку легче.

***

Тэхёну двадцать, когда он смотрит на то, как Чимин медленно, совсем осторожно, влюбляется в тонкие, сухие губы Юнги-хёна, а еще в его скрипучий, шелестящий голос и признания в песнях. Он смотрит… смотрит и ненавидит то, что видит. То, что ничего поделать с этим не может. Что опоздал на годы, чтобы собрать себя в организм и признаться самому себе в том, что без Чимина не имеет смысла. А мальчик, который когда-то ронял себя на землю и глотал гигантские, солёные слёзы больше не приходит к Тэхёну, чтобы высказаться, поделиться или просто полежать на плече, пересчитывая родинки на его восхитительных ладонях. Это время прошло и застряло в Тэхёне острым гвоздем где-то в самой сердцевине, где болит, ноет и со временем совсем не заживает. Чимин с Юнги оживает. Юнги с Чимином становится мягче и благодарнее. Тэхён, наблюдая за ними, каменеет от боли и задыхается.

***

В середине мокрой осени, вытряхивая с подошв ботинок малиновые листья, Тэхён слышит, как из чиминовой комнаты поют о любви одного, и о том, как это страшно — быть нелюбимым любимому. Тэхён застывает в коридоре, роняя шапку в блестящей росе на пол, хватаясь за грудь и за то, что давным-давно кричит о помощи. Думает: сейчас или никогда, толкая себя в ту самую крохотную комнатку, за годы слившуюся со сладковатым запахом чиминовых флакончиков и баночек различных брендов, забившим все тэхёновы поры и прицепившимся намертво к скелету. Мальчиковые ярко-розовые губы приоткрываются, а в самом уголке блестит слюна. За пышными волосами выглядывают с подоконника тюльпаны. Еще не распустились, но лепестки уже самую малость оттопырились в стороны. Красивая песня закладывает уши, а вид родного Чимина в коротких шортах и дурацких носках в красную полоску, выбивает из Тэхёна весь тупой страх и всю нерешительность, которая так долго мешала ему быть не одной половиной, а чем-то цельным вместе с тем, кому двенадцать лет назад было подарено сердце. — Тэ, как де… Вопрос бессовестно режут напополам сильным поцелуем в губы, и болезненным, неподдельным воем откуда-то из самой глубины, где тюльпаны один за другим распускаются в Тэхёне, щекоча своими лепестками ему под рёбрами. « — Ты больной? Хён, ты… ты вообще представляешь, что наделал? У тебя был Чимин! У тебя в руках был самый восхитительный человек во всей блядской вселенной, а ты его просто взял и отпустил?! Почему? — Уж поверь мне, я знаю, чего Чимин стоит. И ты себе даже представить не можешь, чего мне стоит с тобой сейчас о нём говорить. — Тогда зачем? — Затем, что сколько бы песен я ему не написал, ни одна из них не заиграет в нём, как та убогая считалочка, которую ты придумал ему в десять грёбанных лет!» — Прости, что это заняло столько времени, — Тэхён тычется лбом в тёплый висок и короткие, жёлтые волоски, заправляя их за ушко. Чимин облизывает губы, влажные и со слабым вкусом любимого тэхёнового клюквенного чая с мятой. И они чуть-чуть немеют от того, каким неуклюжим и горячим получился первый поцелуй. Внутри обоих всё вдруг становится на свои места, а маленькие ладони в тех, что с детства не отпускали, снова подходят совершенной мозаикой. Чимин машет головой, с закрытыми глазами, возвращая свои губы обратно на тэхёновы. То время, что уже потеряно — пусть таким и останется, далеко позади, и вспоминается лишь если вдруг кто-то один, или сразу оба, хотя бы на миг забудут то, ради чего сердце так сильно бьётся, и как больно невыносимо терять целую половину от себя, без него неполноценного.