История, которой нет

Над столом повисла тишина, прервавшаяся благодаря мне - ну не мог я не подавиться под пристальными взглядами трёх пар глаз. – Да ладно вам, я же пошутил! - откашливаясь, оправдывался я. Судя по странно дрожащим губам, Лариса Михайловна собиралась плакать. Николай Александрович хмурился недовольно. – Я работал на полставки, помогал Виктору Ланнову, слышали о таком? На дому акты составлял, документацию проверял. – И что же заставило тебя появиться? - скепсисом в голосе папули можно было заставлять преступников сознаваться в содеянном. – Если ты не знаешь, его сын умер несколько дней назад, - тихо ответил я, опустив голову и стараясь изобразить гримасу боли на лице. Ну не мог я самого себя оплакивать, а Яра мне совсем жалко не было! Ну, умер и умер. Сам дожил до такого. Наркотики - это зло. Так говорят своим детям все родители. А пробовать или нет - это уже дело самих детей. Яр сделал свой выбор. От жизни отказался. Я вообще не при чём. Да, мне нужна эта жизнь. Да, я хочу жить. А ему, видимо, жить не хотелось. – Вы были с ним друзьями? - спокойно поинтересовался мужчина, делая акцент на последнем слове. – Да, были, - ответил я, но Саша добавил через секунду: – Они были любовниками. Едва удержавшись от недовольного возгласа, пнул его под столом, благо, расстояние между ним и отцом позволяло не беспокоиться за сохранность конечностей родителя. – Вот как, - протянул Николай Александрович медленно. – Я соболезную. А вы, молодой человек, - обратился он к Алексу. – Вы кем приходитесь Ярославу, в таком случае? – Я его друг, - широко улыбнулся парень. – Правда, просто друг. И мне девочки нравятся. – Ты латентный гей, Саша, - нравоучительно подъебнул блондина я с видом знатока. Когда я про друга сказал, он мне ногу отдавил, а ему типа можно, да? – Мирка тебе это докажет. Фролов сверкнул синими глазами недовольно, а я хищно сощурился. Любовники мы, да? Хуй тогда ты, а не натурал. Я тебя, блядь, не просто геем сделаю, а пассивом! А Мирка... Мирка мне ещё спасибо скажет. Дальнейшие события катастрофы за собой не повлекли - мы говорили на совершенно нейтральные темы, я пообещал семье больше не пропадать, дал нынешний номер телефона, клялся, что всё сдам сам и, возможно, переведусь на четвёртый курс. Лариса Михайловна заплакала и обнимала меня минут пять, шепча, что любит больше всего в этой жизни. Оказавшись дома, я сел за учебники, с мыслями о том, что любят они своего сына. Человека, которого я вытеснил из этого тела. Не меня. А кто, собственно говоря, любит меня сейчас? Голос в голове хранил мрачное молчание. ...К концу недели я вымотался морально и физически и был абсолютно истощен. Самое странное - обращение по имени или фамилии теперь невероятно бесило, а в голове билась пойманной птицей только одна мысль: "Я Лёха Ланнов, Лёха!". Но об этом никто, кроме меня самого и ещё троих людей, не знал. Фролову было стыдно на подобное жаловаться, Дине - бестолково, Коломенскому - стрёмно, знаете ли. А апатия всё накатывала. В субботу утром, когда я уже обувался в коридоре, стало лень идти на пары, и я позвонил Алексу, чтобы он предупредил старосту. Алина Эйнулаева, предводительница третьего курса, с огромной радостью согласилась помочь "новому Ярику". И вот я, здоровый парень двадцати с небольшим лет, сидел на кровати при полном параде, в кроссовках, и думал о том, что скоро просто сдохну. Раньше моя жизнь не была такой бесцветной и рутинной. Утро в школьные времена начиналось с подъебов Лерыча и шуток родителей за столом, день никогда не проходил без нонсенсов, мы с Антоном вообще редко щадили чужие нервные системы, о нас и в университете легенды слагали, благо, что не посмертно. Вечера в те недолгие несколько лет обучения в универе проходили в тёплой, уютной обстановке, мы с Тохой каждый вечер закачивали и смотрели новые фильмы. Под ужастики ржали, как ненормальные, под мелодрамы сопели в четыре дырочки... Антон. Как он вообще там? Так же херово, как мне? Да что там, ему, наверное, в сотню раз хуже... Внезапная мысль пронзила мой мозг. Я всё равно не пошёл на пары! Может быть тогда навестить Тошу? Ну точно! Так и сделаем! ...В десять часов утра я уже стоял около подъезда своего - теперь уже, конечно, Тохиного - дома и нервно теребил шарик пирсинга в брови. Дурацкая привычка - сначала делать, а потом думать, не считаете? Нахера я вообще сюда приехал? Ну, позвоню я в дверь, мне откроет, если очень повезёт, Антон. Если не очень повезёт - Анна Владимировна, его мама, и тогда мне придётся придумывать кучу отговорок и снова врать, как попало. Скорее всего, женщина меня к сыну не пустит, скажет, что он болен и ему вредно общаться с людьми. Вот, как всё логично! Ну и какого чёрта я здесь?.. В тот самый момент, когда я собрался уходить, подъездная дверь запищала противно, открываясь, и из темноты на улицу шагнула ныне вспоминаемая мною госпожа Глубоковских. Светловолосая и голубоглазая, в свои сорок с небольшим лет тётя Аня пользовалась большим интересом у мужчин. После смерти мужа, отца Антона, она так и не вышла замуж снова, предпочтя браку одинокую жизнь в трехкомнатной квартире в центре города. Хитрая баба. Они с моей маман друг друга стоят. Анна Владимировна небрежным жестом запахнула кораллового цвета пальто и поправила на плече сумку, а после шагнула вперёд и... Ну, знаете, это был шанс один на миллион. Женщина неправильно поставила ногу, как-то странно подвернула её, и лежать бы ей чинно-спокойно на асфальте, если бы не я. Крайне целомудренно перехватив её за талию и не позволив блондинке упасть, я попытался изобразить на лице шок. Что-то вроде: "Да как же я так умудрился, ума не приложу, вот это я супер-пупер-мен!". – Анна Владимировна?! - воскликнул я преувеличенно удивлённо. Женщина хлопала ресницами, пока я возвращал её в привычное положение. Кажется, тётя Аня и сама не успела понять, что произошло, но была мне всё же благодарна. – Простите, не припоминаю... - пробормотала она, щурясь забавно. Тоха тоже иногда так делал. – Ярослав, я хороший знакомый Антона, мы учимся в одном университете, только я на год младше, но собираюсь переводиться на четвёртый курс, а ваш сын мне помогает... - я поморщился скорбно и добавил тише, зная, как мать Тохи относилась ко мне: – Соболезную. Алексей был хорошим парнем. Женщина тряхнула головой, изменившись в лице, и кивнула небрежно. Меня она, наверное, любила как своего собственного сына. Я, по крайней мере, считал её второй матерью. А теперь вот так вот случилось, и я не знаю, что делать. – Что ты здесь делаешь? - спросила Анна Владимировна, немного разобравшись с мыслями. – Я очень хочу навестить Антона, понимаете? Мне сказали, что он на сильных успокоительных... – Ох, ну... - тётя задумалась. – Пойдём, - кивнула она нерешительно. – Ты ведь?... – Да, у меня нет никаких планов на день, - перебил я её, предвосхищая вопрос. – Отлично, мне нужно срочно отъехать по делам, а Антоша должен скоро проснуться, действие препарата закончится. Он будет волноваться, если не обнаружит никого рядом. Его нужно будет накормить, разговором отвлечь... Ты ведь справишься с этим, думаю, не брезгливый? И вот ещё что - ни в коем случае не упоминай в разговоре Лёшу. Антон очень остро реагирует на это. У него начинается сильная истерика, и остановить её довольно проблематично... Анна Владимировна рассказывала ещё что-то, но я слушал в пол уха, думая, что сейчас, прямо здесь, истерика случится у меня. Тоха... Почему? Неужели я был настолько дорог ему? Хотя, о чём это я? Если бы я был на его месте, вообще убился бы. Это же как потерять половину себя и неожиданно стать неполноценным. Половина тела, один глаз, одно ухо, рука, нога - тоже одна. От сердца только половина, даже треть. Да мы с ним с начальной школы как неразделённые в младенчестве сиамские близнецы! Расстаться невозможно, смертельно. Жизнь станет чёрно-белой, звуки исчезнут, запахи пропадут... В квартире всё было по-прежнему, я, кажется, даже разглядел в темноте кладовой свою кожаную куртку, а в коридоре всё так же витал слабый запах Тохиных духов. Если я всю жизнь любил древесные ароматы, то другу нравились водные, свежие, бодрящие. Они словно символизировали его - такого же энергичного и вечно неунывающего. Журчащий весенний ручей, бурная река, бескрайний океан - в этом был весь он, каждый день разный, неповторимый и неповторяющийся. Мой лучший друг! – Ну, располагайся. Посиди там на диване, телевизор посмотри, пока он не проснется, - раздала указания Анна Владимировна и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. А двери своего "Мерса" она захлопывает так, как будто сквозняк делает это за неё. Я скинул кроссовки в коридоре и прошёл в свою комнату, где, очевидно, и лежал Антон. Конечно, эту деталь женщина рассказывать не посчитала нужным. В принципе, выбор друга мне не понятен - света в моей норе почти нет из-за странного расположения домов в округе (в комнате темновато даже в солнечные дни, что говорить о пасмурной погоде) да и обстановка... мрачновата слегка. Занавески тёмно-зеленые, каркас кровати из тёмного дерева; шкаф, стол, ковёр, обивка дивана - тоже. В общем, обилием ярких красок моя спальня не радует. Впрочем, мне в такой обстановке уютнее и морально спокойнее. Но для больного?.. Я аккуратно прошёл к кровати и сел на край, боясь потревожить сон Антона. Даже в плену Морфея друг выглядел беспокойным и недовольным - меж бровей залегла морщинка, делающая его старше. Лицо было бледным, что придавало от природы смуглому Тохе зелёный оттенок. Невольно сравнив друга с инопланетянами, хмыкнул. Парень во сне скривился, словно от боли, и распахнул глаза, открывая рот, сначала не издавая ни звука, а потом начиная хрипеть. Кажется, Антон задыхался, и я соскочил с места, не зная, куда себя деть. Что делать?! – Вод... хы, - прохрипел Тоха, хватаясь руками за горло. Увидев на тумбочке возле кровати стакан и схватив его, передал парню. Естественно, он не смог взять бокал, потому что руки тряслись и не слушались, и я сам умудрился влить в него жидкость. На адреналине, наверное. Потому что спустя несколько минут, когда Антон уже был совершенно спокоен, а я сидел на полу возле кровати, меня прошибла резкая слабость во всём теле. – Донской? - спросил Тоха тихо, страдальчески морщась. Я кивнул, вздыхая. – А я ведь молился... Просил, чтобы он забрал кого-то вроде тебя вместо него. Бога просил... – Я же говорил, что Бога нет, - устало привалившись к каркасу кровати, проговорил медленно. – Впрочем, твоё желание он выполнил. Частично. Друг вскинул голову и с вызовом посмотрел мне в глаза. – Ненавижу! - припечатал он ядовито. – Ты уточняй, кого, пожалуйста, иначе я запутаюсь, - отмахнулся я легко. – Ярика или Лёху? Просто если Донского, вопрос не ко мне... А он сам тебе уже не ответит. – Ты меня с ума сведешь, - покачал головой парень, улыбнувшись криво. – Сначала звонишь, говоришь, что ты мой лучший, но уже умерший друг, а теперь вот... Может, это ты слегка тронулся умом, а, Яр? Потому что я абсолютно здоров, но меня бесит до белого каления то, что ты всё ещё жив, а Лёша умер! - в конце Тоха сорвался на крик, сжимая пальцами одеяло. – Ты веришь в совпадения, Тох? - я встал в полный рост и теперь смотрел на друга сверху вниз. – Ну, сам говоришь, что ты Лёха, а он знал, верю я или нет... - в парне проснулась Ехидна обыкновенная, подвида "слушаю, но не слышу". Дурная у него была привычка - если вбил себе что-то в голову, то ни за какие сокровища мира не отступится. – Ты не веришь в гороскопы, но веришь в символичность снов и самые распространенные в народе приметы. И ты как минимум раза сто четыре мне сказал, что в совпадения не веришь. Так вот, смотри, скептик. Я прошёл к своему письменному столу и, вытащив верхний ящик, поставил его на край кровати. Вытащив все тетрадки, огляделся по сторонам, ища взглядом органайзер. – Где моя банка для всякой херни? Опять утащил её к себе? - прищурился я зло. Конечно, я должен был кинуться другу в ноги и на коленях молить о прощении, но не случилось мне за всю жизнь обзавестись такой огромной совестью. Злость бурлила внутри, словно я по-прежнему находился в своём теле, а Тоха не был болен. – Сколько раз просил тебя не тянуть к ней свои загребущие ручонки! Купи свою хрень и пожалуйста - хоть в унитаз смой. Но мою не тронь! Времени идти куда-либо не было, поэтому я взял со стола ножницы и вскрыл дно ими. Там лежали спрятанные мною давным-давно Тохины дневники. Три тетради полетели на колени брюнету. Парень смотрел на них, как на ядовитых змей. Если вы думаете, что читать чужой дневник - мерзко и некрасиво, то я с радостью припомню случай, когда Антон обломал мне весь кайф от ведения дневника своим полупрезрительным: "Если надо чем-то поделиться, говори мне. Я намного надёжнее тетрадки", - и выбросил органайзер в мусор. А он, между прочим, денег стоил! – Зелёный - это детство. Тебе двенадцать и ты настолько безнадёжно влюблён в кого-то, что только и можешь, что писать стихи и пытаться убиться об стену, - погрузился я в рассказ. – Синий - юношество. Его ты вёл до пятнадцати лет, и там тоже всё довольно скучно, если честно. Написано как-то слишком по-книжному вычурно, но тоскливо. Депрессивные начала - как основа. Красный - до девятнадцати. Это последний. Заканчивается он двадцать... - я напряг память. –... Двадцать восьмого декабря. В тот день ты потерял свою драгоценную девственность и дневники выбросил. Нет, ты думал, что выбросил, - я ехидно улыбнулся и захихикал злобно. – А я подобрал. В следующий раз - жги. Антон не верил. Ни капли, ни секунды. Но попросил глухо: – Ещё. Ещё что-нибудь расскажи. Я плюхнулся на кровать напротив парня и улыбнулся хитро: – Конечно же, Тошенька, солнышко моё ненаглядное! Вспомним молодость, тряхнём камнями в почках! - мысленно потер лапки. Я смогу его убедить, определённо. –... а ты ему ответил: "Я незнакомым дяденькам двери не открываю с детства, меня мама хорошо выдрессировала", - уже задыхаясь от смеха, закончил я. – Вот ты придурок конечно, Тох! Сначала закрыл его в лаборантской, а потом ещё и выёживаться начал! Друг допивал приготовленный ему суп - на кой чёрт я налил его в чашку, это вообще отдельный разговор - и улыбался тоже, боясь подавиться. – Я растерялся! - возразил он, сделав ещё глоток бульона. – И вообще, это ты был виноват - давай исправим оценки, давай исправим... – Когда шаги услышал в коридоре, прятаться надо было, а не стоять столбом посреди класса с журналом в руках! – Умный какой! Ты-то конечно смылся, а меня эти события шокировали!... - парень запнулся, услышав скрип открывающейся двери. – Мама пришла, - одними губами пояснил он и сделал страшные глаза. Я рассмеялся. Неужели он думал, что я через окно к нему залез? Ромео, блядь. Нет, ничего не имею против, но пятый этаж... – Тошенька, я пришла! - голос тёти Ани был непривычно напряженным. Я поднялся с кровати и вышел в коридор. – Анна Владимировна, добрый вечер, - улыбнулся широко. – А мы как раз поужинали, собирались погулять пойти... Женщина сразу же обернулась, шокировано глядя на меня. О, этот фирменный семейный взгляд Глубоковских из серии: "Ты долбоёбушек или да?" - всю жизнь мечтал научиться смотреть так же, но не вышло. Антон вышел вслед за мной, и теперь мы стояли рядом, плечом к плечу. – Антон, - дрожащий голос матери друга предвещал слёзы. Тошан вбил в гроб ещё один гвоздь, улыбнувшись. – Да, мам, мы пойдем погуляем, я давно на улице не был... Анна Владимировна подлетела к сыну, и тот в ту же секунду был заключен в крепкие объятия. – Как хорошо, Господи, как же хорошо, - шептала женщина, стискивая зеленовато-бледного Антона в своих руках. – Мам, ну, ты чего? Всё. Всё хорошо, всё уже хорошо. Отпусти, пожалуйста, я пойду оденусь, скоро уже стемнеет, не успеем... Освободив Тоху, который тут же заперся у себя, чтобы хотя бы переодеться спокойно, тётя Аня обняла меня, прошептав: – Спасибо тебе. ...– Так значит, номера ты не увидел... - проговорил я напряженно, глядя на то, как солнце медленно исчезает за крышами многоэтажек, окрашивая небо в оранжево-розовый цвет. Мы часто гуляли на этой площадке в детстве. Качели, песочница, скамейки, все дела... Сейчас мы с Тохой выросли, но что-то привело сюда снова. Что, интересно? Явно не песочница, которая на песочницу похожа только в общих чертах. И не лавочки, исписанные всякой хернёй. – Их не было, Лёх, я уже говорил это дядьВите. Иномарка чёрного цвета, нетюнингованная, и номера закрыты какой-то хернёй. Я тачку описал, там на заднем бампере царапина была сильная. Ну, вот, теперь её ищут, но, сам понимаешь, это как капля в море... Да и сейчас это смысла не имеет, ты же живой... Антон чинно сидел рядом, закинув одну руку мне на плечо. Мы всегда так сидели, когда разговаривали о чём-то важном. – Тох, ты чего? - подозрительно сощурился я. – Меня похоронили, я уже труп. А перед тобой сидит совершенно другой человек, Ярослав Донской по документам. У меня теперь другая семья, другие друзья, и всё, что меня связывает с прошлой жизнью - прошлой, заметь - это ты. И я искренне надеюсь, что ты не додумаешься говорить кому-то о том, что я... я... я не Лёха больше. Зови меня Яром, пожалуйста. Друг больно сжал руку, лежащую на моём плече. – Я сделаю всё, что скажешь... Яр, - серьёзно заявил парень. – Только не оставляй меня больше, пожалуйста. Я без тебя не смогу... - он сдался, скривившись, и уперся лбом в моё плечо. – Тох, - позвал я тихо, не глядя на него. – А я ведь к тебе пришёл. Не к родителям, не к сестре, а к тебе. Я без тебя тоже... не могу долго. Нет у меня "долго и счастливо" без тебя, Тох. – Лёха, - прошептал он, улыбнувшись. – Мих, смотри, педики! - гаркнул кто-то прямо за спиной. Я резко развернулся, улыбаясь хищно. – Тох, смотри, быдло! - "по секрету" сообщил другу, как экскурсовод туристу. – Да ты охуел! - взревел здоровенный по своим габаритам слоняра со сломанным носом. – Ну пиздец, - присвистнул Антон, вскакивая с лавочки и вставая в стойку. – И не говори, - заржал я. Он в последнее время посещает меня слишком часто. Там мы скоро друзьями станем.