w.w.w.

      Если кто-то действительно думает, что после первого курса без учёта последнего в институте лампово, весело и до одурения наплевать на всё, то Диппер, пожалуй, истерично засмеялся бы, спотыкаясь о кучи книг, тетрадей, энциклопедий и всяческих слишком заумных даже для него пособий, что валяются буквально везде: стол завален макулатурой, которую, если честно, хотелось просто вышвырнуть в окно с разбега, выкрикивая что-то похабное и очень матерное на выдохе перед самим разбегом; под разбросанными по всей квартире листами и общими тетрадями, из которых этих самых листов торчало ещё больше, сложно было признать и кровать, и стол на кухне, и даже стиральную машинку в ванной. Сессия медленно наступала на пятки, смеялась в спину и тыкала пальцем в затылок от скуки или из огромного желания уничтожить побольше нервных клеток в теле Пайнса, которых, по правде, осталось не в сравнение мало.       Если сама сессия страшна не настолько, что хочется выпрыгнуть в окно, чтобы избавиться от текущего по венам ощущения тревоги, то предсессионная неделя, даже без натяжки, имеет право гордо называться филиалом ада на земле.       Месяц до этой самой адовой недели — сущий пиздец.       И кто только надоумил его поступать в медицинский.       Пошёл бы куда-нибудь в другое место. Например, на самое дно уже днищенской жизни.       Главной особенностью этого института было то, что расписание — вот оно, висит на сайте учебного заведения, сияет сложными названиями предметов и огромным количеством часов сбоку: господи, кто только додумался ставить такие огромные числа в планирование? — могло в последнюю минуту поменяться. И плевать, что якобы основное расписание давно все зазубрили наизусть, надеясь, что никому не приспичит взять дополнительные пары, чтобы вбить в мозги тупым студентам основы своего не менее тупого предмета, или что никто не вздумает поиздеваться над ними, меняясь между собой часами. Чего только стоила замена двух часов биофизики, которая, в принципе, — и слава всем богам! — и так редко мелькает в расписании и ещё реже — почти никогда — в зачётных книжках, на не менее любимую всеми студентами биохимию.       Вся прелесть биохимии, пожалуй, состояла в том, что пар по ней может не быть вообще. Целую неделю никто не вспоминает о бешеном темпе изучения материала, странном учителе и куче конспектов и классной работы, около сотни процентов которой после переходит в разряд "лишний повод повеситься"-домашки. Студенты буквально молились на то, чтобы, если эту непонятную херню для сухих мозгов и поставят, той самой херни было как минимум две пары за раз. Иначе несдобровать. И не вылезти из домика из книжек и тетрадок до конца следующей недели.       Зато, если всё выучишь и хоть как-то проявишь себя на парах или тестах по самым тупым темам, тебе поставят зачёт автоматом. Даже экзамен не нужно будет сдавать, потому что — Господи, спасибо, — хоть мистер Сайфер и был извергом в плане изучения своего предмета, больше нужного не заставлял делать никогда.       Биохимия, как никак, огромный раздел и биологии, и химии, ребёнок двух кошмарных предметов, гибрид с поломанной системой, но, тем не менее, предметом являлась важным и неотъемлемым в изучении обоих родителей.       И хоть процесс обучения проходил в пиздец каком сложном темпе, предметы, хоть как-то связанные с ней, давались слишком легко даже самым тупым идиотом потока, которые полагаются либо на родительские деньги, либо... на родительские деньги.       Диппер же был из тех, у кого родительских денег кое-как хватало на содержание ребёнка в другом конце страны.       И он не жаловался, потому что — хэй, он же не зря круглосуточно (почти) учится, ну? — стипендию отличникам в лучшем заведении страны дают ничего такую. Хватало даже на кучу тетрадей, которые нужно исправно закупать раз в неделю, и аренду квартиры почти в самом центре города, всего в пятнадцати минутах от основного корпуса. Удобно, быстро и чертовски удачно, учитывая, сколько часов в сутки спит подросток и какое расстояние может пройти в подобном состоянии. И даже оставалось на приторно-сладкий дешёвый кофе из Старбакса, мелкая точка которого находилась как раз по пути на учёбу.       Спасение во сне, а если сна нет, то спасение от сна — кофе.       Кофе — спасение от спасения.       Диппер сонной, вымученной походкой шагал от Старбакса в сторону учебного здания — пар сегодня должно быть не много, да и не особо сложные. Тем более, благодаря рвению мистера Сайфера заставить Пайнса не только зубрить, но и понимать материал по всем предметам, Диппер знал как минимум по две темы наперёд.       Дополнительные часы с Сайфером после и без того утомительных пар казались глотком свежего воздуха; хоть и драл он нещадно по всем и всему, чему только можно и названия чего он знает и способен выговорить (а это, к полному одурению самого Пайнса, все 23 предмета из его годовой программы), Диппер стал понимать куда больше, меньше времени тратя на зубрёжку и больше на здоровый сон. И не важно где или в каком положении: спать одинаково сладко и в квартире его учителя биохимии, который три часа кряду вбивал в его голову основные положения молекулярной физики (— И нахрена она вообще нужна? —Заткнись и учи, Сосна), и на полу собственной квартиры, и даже на неудобных креслах местной библиотеки.       К общей радости всех его однокурсников, биохимии не было почти полторы недели. Полторы недели! Треть месяца свободы и спокойствия. А от трети месяца недалеко и до целого, но тогда, как бы ни было грустно это признавать, весь курс бы просто вымер.       Чем меньше пар Сайфер проводит в институте, тем больше часов он задрачивает бедного Пайнса, который уже наглотался этими чёртовыми формулами и долгими, но интересными объяснениями самых ненужных в обиходе тем.       "Понедельник" звучит устрашающе, но, к всеобщему удивлению, в понедельник пар обычно меньше, чем даже в субботу. Отсидел три пары, запомнил несколько фраз, послушал, как ругаются преподы, и со спокойной душой потопал домой отсыпаться и готовиться к следующему учебному дню. Понедельники Пайнс обычно проводит у мистера Сайфера, у которого пар в этот день столько же, сколько у самого Пайнса мотивации к обучению, где всезнающий — Диппер иногда действительно думал, что Сайфер знает всё и вся, до мельчайшей детали, и за два года подобной жизни, вкусного запаха кофе со стороны кухни и кучи нелепых недоподкатов-недоподколов (— Мистер Сайфер, ну будьте человеком, вам всего тридцать, а шутки отвешиваете, будто все пятьдесят и у вас в жизни не было ничего более серьёзного, чем поцелуй в щёчку в детском саду), — Пайнс вообще перестал чему-либо удивляться, преподаватель втирал в его мозг огромные конспекты и главы учебников, будто вызубренных наизусть.       Вчерашний понедельник он провёл примерно так же, как и всегда: чуть ли не засыпая на парах от скуки, не забывая иногда тянуть руку вверх и показывать, что Диппер что-то знает, зарабатывая себе по плюсику на каждый зачёт, кое-как досидел до конца, походкой умирающего студента, зевая каждые пять шагов, шёл к любимой кофейне за спасительной дозой кофеина, которым в кофе и не пахнет, еле передвигая ногами, дошёл до квартиры.       И строго-настрого для себя решил, что сегодняшний вечер посвятит сну. И плевать, что никакой речи о необходимой доле мелатонина не шло вообще.       Поспать, поспать, поспать.       И лучше не просыпаться раньше следующей недели. Или следующего тысячелетия.       Учёба слишком выматывающая штука, чтобы не свалиться на кровать сразу же, как только ноги оказываются в двух шагах от неё.       Разве что у Сайфера были другие планы.       Но сон Диппера эти самые планы ебали в самую последнюю очередь.       Кое-как продрав глаза утром вторника, Диппер, посмотрев на время, ошалело вскочил с кровати — чёрт, чёрт. Чёёёёёёрт, придётся давиться кофе набегу.       Даже не глянув на обновление расписания, Пайнс помчался прочь из квартиры, громким хлопком, что перебудил бы, пожалуй, не только всю лестничную площадку, но и весь подъезд, запнул ногой дверь.       Не опоздать, кофе, пары, я забыл тетрадь, кофе, появиться вовремя, чёрт, тетрадь.       И каким было его удивление, когда вместо преподавателя по гистологии он, войдя в аудиторию, заметил облокачивающегося на край светлого лакированного деревянного стола Сайфера, ухмыляющегося во весь рот.       "Щерился бы поменьше, был бы нормальным мужиком", — проскользнуло в голове, но Пайнс побыстрее зашагал к своему месту. Первая парта стала его лучшим другом, потому что — действительно, почему же — никакие очки уже не могли помочь ему разглядеть что-либо с последней парты. Как только очки покупались, начиналась зачётная неделя, неудачный месяц или вообще сессия, чтение в темноте, лицо, уткнувшееся ровно в тетрадь при конспектировании, часы, проведённые в телефоне, очки сразу же выкидывались. И все в группе знали, что эту парту занимать нельзя. Иначе не помогут на каком-нибудь срезе или важном экзамене. Заучек уважают в подобные моменты.       Пайнса же уважали и за то, что он обычно сливал инфу о грядущих парах биохимии. Остальные старались не задумываться, откуда у него такая инфа, почему он вечно невыспавшийся и зачем Сайфер слишком часто отвешивает пошлые шуточки меж объяснений серьёзных для тупых детишек, сидящих в кабинете, тем.       Сзади послышался шёпот, не предвещающий ничего хорошего.       Отчётливо слышалось что-то вроде "тест", "нам пиздец" и "Пайнс, какого хуя ты не сообщил".       Хоть обновление расписания, как оказалось, висело в группе ещё вчера.       Мистер Сайфер, всё не прекращающий довольно ухмыляться, достал откуда-то злосчастные листы с заданиями. Пайнс даже понять не успел, как на всех партах уже лежали блоки с заданиями.       А потом чуть ли не засмеялся на всю аудиторию.       "Серьёзно?" — единственное, о чём сейчас вообще мог мыслить Пайнс.       Его вариант был вскрыт и решён. Полностью.       Аккуратными — Диппер бы везде узнал его почерк — кружочками обведены правильные ответы, где-то написаны слова, требующиеся в задании. А на обратной стороне последнего листа краткое и ясное "Сосенка, в тесте семь ошибок. Ни больше ни меньше. Найдёшь все — получишь сто баллов. Провалишься — назначу отработку." И маленький треугольничек немного правее от последнего слова.       "Чёрт, знает же, как мотивировать надо".       И от уставшей, обессилевшей амёбки перешёл в стадию разумного пришельца, способного всё и целое ничего.       Тема, по которой были задания, была объяснена Сайфером ещё недели три назад, основательно вбита в башку так, что ни единого слова не подзабылось за такое время. Обычно память у студентов работает по принципу "выучи всё за ночь и после забудь, как страшный сон". С Биллом бы подобное не прокатило. Диппер уверен, в этом всём точно замешаны тёмные силы. Или элементарный гипноз, потому что результаты часов зубрёжки дома улетучивались из головы, как только за его спиной хлопала дверь, а в руке теплилась зачётка с очередным "зачёт".       Ошибки были нелепыми, глупыми и слишком в стиле Сайфера. Играет на том, что он начал бы искать что-то сложное, долго бы думал. Но Пайнс же не глупый, за несколько лет общения с Биллом тот стал — почти — как открытая книга.       Ищи сложность в простоте и простоту в сложности.       Ничего лучшего для описания Сайфера он придумать так и не смог.       Шесть ошибок нашлись в первые двадцать минут от начала теста. Диппер внимательно пересмотрел все задания, ища эту самую сложность в простоте, но, будучи уверенным, что ошибок в ответах больше нет, смело схватился за ручку, исправляя все ошибки.       И перечеркнул каллиграфическое "семь", смело начиркав "шесть" неровным острым почерком сверху.       Уже подумывал сдать работу, но ручка из рук выпадать не хотела, лист с парты не поднимался, будто гиря, прилепленная к магниту, а взгляд никак не отклеивался от этого "семь".       Начертил кривую стрелку, указывающую ровно на это злосчастное "семь", и подписал, всё тем же кривым и трудно читаемым почерком, "полагаю, это и есть седьмая ошибка?"       И не удивляется, когда получает сотню баллов.