w.w.w.

      Переезд в Орегон даётся Дипперу на порядок сложнее, чем его близняшке. Калифорния — "страна" солнца, где всегда тепло, уютно, воздух обвевает теплотой, звезда в небе сияет миллиардами лучей, одаривая летним привычным зноем, вода обжигает своей тёплой прохладой, приятно контрастирующей с летней жарой за тридцать.       Первая ночь даётся Пайнсу слишком тяжело. Вместо мягкого матраца под собой и тёплого одеяла, натянутого до самой макушки, под ним холодное дерево выбеленного подоконника и ледяное стекло как опора.       Кое-как утянув клетчатый вязаный плед с дивана в гостинной, он, стараясь не сильно шаркать по полу скрипящими новизной кедами и как можно тише ступать по ступенькам, которым, как сейчас казалось, нет конца, поднимается на чердак, пустой и холодный. Мэйбл чуть ли не урчит на своей кровати, улыбается чему-то во сне и изредка бормочет что-то про парней, радугу и лёгкую наркоту, за которую могут не отвесить срок из-за возраста потребителя — Пайнс честно старается не думать о том, что когда-нибудь из его сестры-солнца может вырасти тёмный, как туча, наркоман с изрезанными и исколенными вдоль и поперёк руками; Стэна не оказалось ни в гостинной, ни на кухне, ни даже на лавочке около Хижины. Тем лучше, никто не заметит и не сгонит в кажущуюся жёсткой и холодной кровать.       Кеды он решает не стягивать, ибо потенциальная возможность словить простуду или чего похуже в начале лета как-то ему не прельщает. Пайнс забирается с ногами на подоконник, поджимает под себя ноги, укутываясь по самые плечи в с натяжкой тёплый плед, дрожит от холода и непривычности, летающей в воздухе.       Переезды — не его. Ну никак.       Ему привычнее дома, в удобной пролёжанной кровати с толстым пуховым одеялом, что в полтора раза больше самой кровати. И радости просыпаться запутавшимся в одеяле с ногами и руками и падать с кровати коконом спутавшихся конечностей и кое-как проглядывающей головы приносит куда больше, чем ортопедический матрац в их с Мэйбл импровизированной комнате.       Диппера против его воли спихнули в какую-то глушь на попечение к какому-то левому родственнику, гул города остался позади вместе с ощущением хоть какой-то натянутой безопасности; в холоде холодных бетонных стен самое страшное, что может случиться — стать холоднее, но солнце почти никогда не пряталось за тучами, а безопасность всё-таки, хоть какая-то, но была.       Ночи в Орегоне холодные, морозные, никак не сравнимые с дневным жарким зноем, от горячего дрожащего дыхания стекло запотевает, отливая всеми оттенками витражного красного, и Пайнс невольно засматривается на эту красоту: кроваво-красное окно с изображением треугольника, смутно напоминавшего какую-то тварь из найденного дневника (и Диппер старается не думать об этом ни секунды), тёмное, кое-как подсвечиваемое ярким светом луны из-за окна, отчего тонкие артерии рисованных линий текут по полу, обрисовывают стены и заливают мальчишку целиком и полностью. Чертовски красиво, красиво до страха, но даже усилившаяся паранойя (Диппер всё ещё не думает) не позволяет ему отвести взгляда.       Диппер подбивает под бёдра торчащие уголки пледа, вытаскивает руку из кокона и рисует пальцем на запотевшем окне маленький треугольник, всё ещё не думая. Лучше не думать вовсе, чем жмуриться лишь от одной мысли, заседающей где-то глубоко под коркой.       После тыльной стороной ладони размазывает влагу по стеклу, стирая своё творение, выдыхает на поверхность и рисует маленького схематичного гнома.       Чёрт, только представьте, настоящий гном.       Ещё вчера бы он подумал, что Мэйбл подсыпала ему что-то в чай или еду, но сейчас — сейчас синяки на теле были реальными, жалили тупой болью и заливались синевой.       А всё из-за найденной в лесу книжонки.       Десять тысяч тварей по цене одного прогнившего дневника.       Пайнс улыбается как-то криво, никак не естественно и ни на толику радостно. Вырисовывает рядом с гномом маленькую ёлочку из двух треугольников, что изображена на его новой кепке, падающую звезду с нового свитера Мэйбл, чертит Большой Ковш, изображая звёздочки мелкими треугольниками.       Всё ещё не думая, что кто-то наблюдает.       И засыпает там же, на подоконнике, с подтянутыми к груди коленями и раскрывшийся, как только занимается рассвет. А просыпается в своей кровати, укрытый аккуратно и заботливо, с подбитым одеялом и под коленки, и под локти, и под плечи — как Пайнс любит.       Но когда тот спрашивает за завтраком, нашёл ли его, спящего и промёрзшего до костей, дядя Стэн на чердаке и перенёс в кровать под одеяло, и получает отрицательный кивок головой и подозрительно сощуренный взгляд, паранойя заставляет его задыхаться.       Но привычкам своим он не изменил: как ходил перед сном на чердак и частенько там засыпал, так и продолжает, разве что мальчишка чаще оборачивается и вглядывается в темноту тупых углов, острых у пола.       Хоть холодные ночи Орегона больше не казались такими холодными, Диппер всё так же не мог заснуть: просиживал у стекла часами, выводя тонкими аккуратными пальцами какие-то символы из дневника, названия каких-либо вещей, заумные словечки или полноценные предложения, что вертятся в голове. Когда он почти засыпает, проводит пальцев трижды по запотевшему окну, строит из прямых треугольник, неровный и некрасивый, а как только пытается вывести рядом с геометрической фигуркой "наблюдает", засыпает в ту же секунду; палец соскальзывает вниз, проводя неровную красноватую линию, обрываясь где-то на середине — мальчишку, заново укутанного в плед, поднимают чьи-то тёплые в своей холодности руки, прижимают к себе бережно и собственнически и переносят на его законное место, чужие обветренные губы касаются уголка мальчишеских, мягких и совсем по-детски мило улыбающихся во сне губ.       С умением читать мысли от тебя никогда ничего не скроется: Билл знает, что Пайнс ждёт чего-то, каждую ночь выжидающе высиживая на подоконнике, знает, как нужно подбить одеяло, чтобы хрупкому человеческому телу было удобно спать, а сознанию радостно отдаваться объятиям сна.       И как никто иной понимает, что ещё слишком рано.