victim

      Эта ночь, ровно как и минувший день, выдались на редкость спокойными. А когда кипа бумаг была отложена в сторону, очки убраны в футляр и погашен свет — за окном царила кромешная тьма: ясное звёздное небо заволокло тучами, скрывшими за собой и луну, под окнами никто не кричал, как это обычно бывало в не самом благоприятном спальном районе столичного города, и даже сигнализация припаркованных у подъезда машин не срабатывала на резкие порывы ветра. Казалось бы — всё вокруг замерло, и только настенные часы разбивали щемящую тишину маленькой квартирки среднестатистического жилого дома своим размеренным тиканьем.       Молодой человек - лет двадцати пяти — хозяин квартиры — вытягивается в спине до хруста позвонков и поднимается с пола, закрывая крышку ноутбука, отодвигая кружку с недопитым кофе ближе к стене, чтобы ночью случайно не запнуться и не пролить на многострадальный пол. Сквозь тяжёлые пыльные шторы серого оттенка, что в темноте кажутся грязно-чёрными, в комнату проникает гадкий жёлтый свет от близстоящего фонаря, но Намджуну всё равно: он перешагивает через разбросанные по полу стопки с книгами, минует рабочие отчёты, которые нужно сдать в понедельник начальству, и навзничь падает на столь удобную сейчас кровать, не обращая внимания ни на жуткий скрип старой мебели, ни на надоедливое тиканье часов, ни на загоревшийся дисплей телефона, проваливаясь в долгожданный глубокий сон.       Но именно в этот момент хочется возненавидеть весь мир.       В момент, когда голова только-только касается мягкой перьевой подушки, от которой пахнет домашним уютом и любимым шампунем; в момент, когда сознание готово покинуть тело на ближайшие три-четыре часа; в момент, когда кажется, что навалившиеся в последнее время проблемы и дополнительные заботы на миг отступают — тишину маленькой квартиры с тонкими, словно картонными стенами сотрясает трель дверного звонка.       Намджун лишь плотнее смыкает глаза в надежде, что ошиблись дверью или всего-навсего галлюцинация — последствие загруженной работой недели, но звонок повторяется ещё раз. И ещё. Пока сознание окончательно не возвращается в тело, а агрессия вкупе со злостью не скапливается под рёбрами. Намджун бросает беглый взгляд на настенные часы и только щурится: без двадцати три. Драгоценное время, отведённое для сна, безвозвратно ускользает сквозь пальцы подобно песку.       Босые ступни касаются ледяного пола, а всё остальное приходит, как по заказу: очередной звонок в проклятые двери срабатывает, словно будильник. Тяжёлые чёрные тучи обрушиваются на землю беспросветным ливнем, и даже кажется, что фонарный свет меркнет; вой сигнализации припаркованных у подъезда машин врывается в квартиру через открытую форточку вместе с головной болью, а скрип кровати от малейшего движения — контрольный выстрел в висок.       — Да слышу я, — рявкает в темноту комнаты Намджун и наощупь находит на полу у кровати недавно оставленную футболку, сразу же натягивая её на себя. Холодная ткань неприятно касается кожи, а из-за дождя кажется вовсе сырой. Под ногами при каждом шаге шелестят листы, и Намджун очень надеется, что это не рабочие отчёты, хотя кроме них на полу больше ничего и не было, кроме стоящей у стены кружки… Намджун резко останавливается, поднимая ногу: разлитая сладкая жидкость с едким кофейным запахом пятном разливается по светлому линолеуму, а весь доброжелательный настрой к ночному незваному гостю пропадает вместе с длинным финальным звонком.       Намджун резко дёргает дверь на себя, сразу же щурясь от яркого света подъездной лампочки, по инерции закрывая ладонью глаза, и пытается избавиться от ярких искр под плотно сомкнутыми веками: то ли от недосыпа, то ли от резких перепадов яркости окружающих предметов. Никаких звонков больше не раздаётся, даже кажется, что дождь утих, и только размеренное гудение лампочки говорит Намджуну о том, что происходящее сейчас с ним — реально. Рука едва успевает дёрнуться, как холодный металл упирается в лоб с такой силой, что Намджун невольно делает шаг назад.       — Я убираю пушку, а ты не шевелишься. Глаза тоже не открываешь, — глухой хриплый голос пробирается под кожу противным холодом, от которого тут же хочется укрыться, — кивни, если понял.       Намджун уверенно кивает, хотя в душе бьются насмерть сомнение и желание. Когда в последний раз вообще такое было? Года три назад? А то и больше. Мужчина медленно опускает руки, но глаз не открывает: дуло пистолета, обжигающее кожу и воняющее грязным железом, почти тут же исчезает, зато рук Намджуна касаются чужие холодные, чуть влажные ладони. На глаза ложится мягкая, но плотная ткань, и всё вокруг меркнет: как будто свет перестал существовать, даже свечения необычайно яркой подъездной лампочки сквозь лоскут ткани не видно.       — На выход.       Намджуна толкают в спину и захлопывают дверь, как только он оказывается за пределами собственной квартиры. Ледяной ночной воздух проникает под тонкую ткань домашней одежды, обжигает босые ступни и пробирается под кожу, смешиваясь с липким страхом и ожиданием чего-то грандиозного. Спать не хочется совсем. Чужие холодные пальцы смыкаются на намджуновом локте, заставляя остановиться, а уже через секунду слышится громыхание лифта. Он почти видит, как разрисованные подростками дверцы кабины разъезжаются в стороны, как пальцы его ночного гостя с силой вжимают кнопку с выжженной на ней единицей, а у самого на лице улыбка: широкая, и даже счастливая. Намджун ждал этого дня.       — Любой произнесённый звук может оказаться твоим последним, — направляющий голос незнакомца теперь звучит располагающе, а пальцы, до сладкой боли сжатые на локте, не дают врезаться во что-либо, или же споткнуться. Намджун пропускает предупреждение мимо ушей: он и не собирался ничего говорить, ему главное услышать.       Дождь и не думал прекращаться: холодные капли падают с небес на землю, разбиваясь о твёрдый асфальт на мельчайшие частички, превращаясь в пыль. Домашняя футболка и свободные шорты промокают слишком быстро, ткань неприятно липнет к телу, а скатывающаяся с выбеленных волос вода стекает вниз по шее — под воротник, по спине и теряется в тугой резинке шорт. Намджуну хочется смеяться. Вся эта ситуация кричит об абсурде, но режущий босые ступни грубый асфальт будто бы даёт знать, что лучше забыть о здравомыслии и прислушаться. Где-то неподалёку воет сигнализация оставленного автомобиля, слышится вой собак. Десять лет назад было так же. Да и вообще — всегда.       Чужие пальцы, служащие ориентиром, на момент исчезают, заставляя Намджуна остановиться, а после — слышится звук снятия сигнализации. Намджун понимает только одно: он останется в живых, ведь если бы они захотели его прикончить — навряд ли бы кто-то стоял под дверью и терроризировал несчастный звонок посреди ночи. Парень как будто бы видит, как дверь абстрактной машины открывается, как точно такие же абстрактные пальцы возвращаются на локоть Намджуна и тянут вперёд, заставляя сесть; чувствует, как абстрактный человек с пушкой, от которой несёт грязным металлом, садится за руль и поворачивает ключ зажигания. Эта тряпка на глазах чертовски раздражает.       Намджун теряется во времени: несколько бессонных ночей до этого выбили его из колеи. Мужчина даже не может приблизительно сказать, сколько времени прошло с того момента, как его вытащили из собственной постели: пятнадцать минут или два часа? Автомобиль с противным скрежетом тормозит в чересчур тихом месте, а Намджун успевает проститься с жизнью, когда уже ставшие почти родными пальцы впиваются в локоть и силком вытаскивают из машины. Джун чувствует, как напряжён его сопровождающий, и как он боится.       Намджун пытается не обращать внимание на раздирающую голые ступни боль: он вслушивается в то, что происходит вокруг, но ничего кроме дыхания его «похитителя» не слышит. Секундная улыбка теряется в скрипе открывающихся дверей. Непременно больших и тяжёлых железных дверей. Намджун застывает на месте, когда пальцы с его локтя вновь пропадают, а после — слышится скрежет ручки по тонкой бумаге. Намджун самостоятельно делает шаг вперёд, облегчённо выдыхая: на замену грубому асфальту приходит тёплый кафельный пол. Мужчина вдыхает полной грудью тёплый воздух в помещении, но тут не пахнет абсолютно ничем: будто это и не помещение вовсе, а бесконечная пустота, где все запахи давно смешались и растворились.       — Вперёд, — привычный толчок в спину, но Намджун только рад передвигаться: стоять на месте совершенно не хочется. Мужчина вслушивается в шаги позади себя, в гудящие над головой лампочки, в собственные мысли: и всё это, смешиваясь, создаёт такую картину, от которой нормальный человек сошёл бы с ума. На лицо снова наползает широкая улыбка, а маску снимать почему-то больше не хочется. Скорее всего потому, что Намджун боится разочароваться в увиденном.       Мужчина останавливается, как только его тянут за край футболки. Очередной скрип двери и удушливая атмосфера, наполненная чьими-то страхами, эмоциями и мыслями. Намджуну не нравится это место, но его усаживают на жёсткий деревянный стул и, кажется, выходят прочь: интересный человек-сопровождающий потерял весь свой смысл бытия в происходящем.       Намджуну не нужны глаза, чтобы узнать, что за ним наблюдают. Он чувствует этот горящий недоверием и скептическим огнём взгляд. Ничего нового. В прошлый раз было так же.       Мужчина вслушивается в звенящую тишину и различает только тиканье часов и чьё-то прерывистое учащённое дыхание, которое со временем становится только глубже и чаще. Намджуну знакомо это чувство: липкий страх, который проникает глубоко в лёгкие и мешает дышать. В такие моменты хочется забиться в угол, но одно лишнее движение или произнесённый звук — и конец. Живым никто отсюда не уйдёт.       «Молчи, молчи, молчи» — Намджун повторяет одно и то же слово, словно мантру. Двадцать пять — это тот самый период жизни, когда умирать уже не хочется.       — Доброй ночи.       Слишком громко. Слишком наигранно. Слишком много фальши и лжи в короткой фразе. Намджун морщится, но сознание уже подкидывает образ улыбающегося человека в дорогом костюме и обязательно лакированных туфлях, что сейчас так противно скрипят по полу. Новый неизвестный человек проходит вперёд, и останавливается чуть левее от Намджуна: запах дорогого одеколона заполняет лёгкие. Хочется сплюнуть.       — Незапланированное собрание. Здесь только я и Вы, молодой человек.       Ложь. Снова. Намджун ясно ощущает присутствие ещё хотя бы двух людей: одного с прожигающим взглядом, второй — с паническим страхом в лёгких.       — Насколько я знаю, Вы не работали уже около трёх лет, но, я надеюсь, навыков своих не растеряли. Меня зовут Хончоль, я Ваш новый связной. А по совместительству — заместитель Босса. Рад знакомству.       Намджун вслушивается в играющую интонацию голоса говорящего: он несерьёзен от слова «совсем». Как этот человек может стать связным на задании? Видимо, никак. Намджун ухмыляется, понимая, что в этот раз придётся всё делать самому.       — Начать необходимо уже завтра. Вся необходимая информация в красной папке, которую выдадут Вам на руки. Суть задания: убрать одного плохого человека, который представляет опасность для всех. Будьте внимательны, он подготовлен очень хорошо.       Намджун перебирает края вымокшей насквозь футболки пальцами и снова вслушивается: частое дыхание рядом находившегося человека слышно даже сквозь громкий голос Хончоля. Кто-то здесь играет не по правилам. Либо просто не договаривает.       — …и спокойной ночи.       Скрип двери снова сотрясает комнату, человек в лакированных туфлях — связной Хончоль — выходит прочь, а уже через мгновение знакомые холодные пальцы смыкаются на локте Намджуна, вызывая на его лице широкую улыбку. В руках у него — пластмассовая папка, Намджун уверен, ядовито-красного цвета, а в мыслях — отчёты, которые нужно сдать уже в понедельник, и почему-то пролитый кофе.       Дорога обратно не занимает много времени: Намджун чётко ощущает временные рамки, а ступни саднит куда сильнее. Спать не хочется совсем. Дождь наконец-то прекратился, но на смену ему пришёл пробирающий до костей ветер и гадкий сырой воздух.       — Снимешь повязку, когда я уеду, — сопровождающий незнакомец помогает выйти из машины и вручает в руки забытую на сидении папку, — кивни если понял.       Намджун согласно кивает, сжимая в пальцах пластмассу, и не шевелится, вслушиваясь в то, как заводится мотор, как скрипят шины по асфальту, а через пару мгновений — ничего, кроме едкого запаха выхлопных газов, да красной папки в руках вкупе с саднящими ранками на ступнях, не остаётся. Намджун стягивает с глаз мягкую ткань, тут же подмечая, что с цветом не прогадал: папка действительно ядовитого оттенка.       Мужчина садится на лавочку у подъезда и щёлкает застёжкой на папке, выуживая оттуда первый лист: человек, изображённый на прикреплённой фотографии в углу кажется Намджуну смутно знакомым, а строчка с именем оказывается произнесена вслух: они непременно встречались. Вопрос в другом: где именно?