Неотвратимость перемен

      Мой рот наполнился белой пеной, и я почему-то боялся смотреть в зеркало. Щетка с ожесточением скрипела о десны, стремясь поскорее распроститься с ежедневной рутиной. Пока ты чистишь зубы, в голове опьяняющая тишина, – я не умел думать в такие моменты. И тем не менее сейчас я отводил взгляд от самого себя, притаившегося и угрюмого, явно отделенного от моего сознания, будто настойчивый двойник он пристально следил за мной, как только я осмеливался ответить ему робким взором, и тут же ненавязчиво отступал, стоило мне закрыть глаза.       Именно поэтому я так люблю напиваться и терпеть не могу трезвость – в голову сразу лезет осознание собственной телесности. Когда я пьян, мне легко убеждать себя в том, насколько уникальна моя личность, мои чувства, легко находить слова для томных и длительных разговоров, легко притворяться значимым в этом мире. Когда я трезв – я пуст.       И сейчас, смотря на красные полукруги, обрамляющие зрачки, словно причудливая вязь, я заглядываю внутрь себя в поисках ответа на вопрос, что так опасаюсь сформулировать в своем разуме. Пока его не будет – не будет причины отступать, и все потянется чередой бесконечных дней снова, как было до этого. Изменить себя, изменить себе – в чем, по сути, разница?       Вдруг незаметно проскользнула жалкая, тлеющая тлетворным ароматом надежды мысль – отгоняй ее прочь. Но становится поздно – она заполняет меня, я не могу не думать о ней. Черт бы побрал эту трезвость.       Я ошибался намеренно – я не всегда бываю пуст. Сплевываю вспенившуюся вязкость и смотрю, как она медленно сползает вниз, стекает в раковину, чтобы соединиться в гниющем буром потоке, чтобы стать частью чего-то большего, как моя мысль неотвратимо соединяется, вмешивается в привычный порядок вещей, заполняет меня, красит бесцветную лимфатическую жидкость моих легких, растекается по телу приятной и болезненной негой.       Слегка пошатываюсь, мне становится дурно. Почему все меняется внутри меня? Почему я расцветаю этими бессмысленными всполохами полевых растений, чувствую их упрямые ростки под своей кожей, и хочется выть, выдрать сорняки, но поздно, я посеял плевела привязанности, и больше не быть свободным, больше никогда.       Я отталкивал эту мысль, игнорировал, не давал ей почвы, впитывал ядовитый винный сок, лишь бы отравить, затоптать – тщетно. Она настигла, как неотвратимость.       Я не пуст, когда Марвуд смотрит на меня. Так просто и так ясно, такие слова – легкий росчерк на пожелтевшей бумаге. Хранить ее так долго, лелеять, не придавая ей значения – и вот так безнадежно и быстро успеть замарать, словно ненужность.       Снова смотрю на свое отражение и с отвращением замечаю лихорадочный блеск, едва уловимую складку в углу тонких губ – это все Марвуд. Он написан на моем лице, большими жирными буквами, неуклюжими и корявыми, на хмуром лбу, едва подрагивающих скулах. Снова хочется выть, но молча терплю, лишь только сжимаю уже ненужную щетку в руках, до боли впиваюсь ногтями в сухость ладоней.       Зачем так смотреть, зачем дарить мне эту многозначность? Зачем играть, не принимая правила игры? Нахожу утешение в том, чтобы сесть на край маленькой ванны – тщетно. Дверь едва прикрыта, прислушиваюсь – есть ли шаги? – и одергиваю себя. Нельзя, нельзя!       Мгновенная вспышка ярости, и тут же успокаиваюсь – зачем биться в судорогах? Я просто обрастаю полынью, пока ноги не начинают затекать – им не хватает подпитки, окрашенной в цвет Марвуда лимфы. Что ж, встаю.       Легкое головокружение от необдуманной резкости проходит, и я выхожу. Меня встречает затхлый запах комнаты, сигаретный туман под потолком, переливы солнечных лучей в призрачном дыме – если бы я был пуст, я бы смог насладиться их едва уловимой красотой. Но я больше не пуст.       Успокаиваю себя, нахожу недопитую емкость – славно, славно струится теплая темная гадость внутри моего существа. Тороплюсь и закашливаюсь, пачкаю рукав рубашки – как я мог быть так неосторожен?       Хожу вдоль, хожу поперек – отвратно. Все еще шатает. И плохо, несуществующий, как плохо.       Смириться – значит лечь. Лечь – значит думать. Думать – значит погибнуть с концами. Готов ли я к такому исходу?       Он возвращается, слышу мягкие шаги, шарканье, скрип двери. Лечь и притвориться спящим. Лечь…       Сопротивляюсь и мотаю головой. Ну уж нет. Нужно опьянеть до того, как меня настигнет новая мысль. Они по крупицам пронимают, просачиваются и прилипают на дно моего стакана, стакана с разводами на мутных, пошарпанных стеклах. Вот и меня мутит, падаю…       Прилег. С сожалением кусаю губы. В голове шум, смятение всклокоченных птиц.       Вспоминаю вчерашний стыд – едва уловимое касание рук, тыльная сторона – нечувствующая ничего привычная шершавость вдруг вспыхивает алым прорезом зари, загорается и тянется к теплоте чужих пальцев. Одернуть руку, встретить недоумевающий взгляд. Это просто маленькая молния, наэлектризованное физическое чудо – солгать и сглотнуть, подавиться первыми попавшимися словами. Почему меня заполняет нечто?       – Ты встал?       Отвечаю погодя, боюсь открыть глаза. Внутри меня – перья, ярое щебетание, мутность теплого, кисловатого вина – отвратительный привкус надежды. Давлю ее в себе, ноготь с остервенением прижимает мокрицу к поверхности – маленький взрыв суетной жизни, ее последний незначительный вздох – и брызги летят по все стороны, на мое лицо и руки. Неведомый, как я пошл и зол.       Воображаю другое, и из каждого плевела, каждого брызга черной крови – новая суета, копошась, плодясь, рыскают, ищут подпитки. Что я наделал?       Марвуд затаился в проходе, я чувствую, как он рассматривает мою неподвижную фигуру, под его взглядом – я плавлюсь.       – Ты что-то хотел? – выдавливаю из себя, словно мокрицу, бессвязную речь.       Марвуд молчит.       – Ну, что? – вскакиваю, внезапный приступ гнева – и снова быстро остываю. Мое нутро – готовность извергать молнию, мои порывы строго прописаны заданным сюжетом.       Нет, он тихоня. Сценарий рвется на мелкие клочки, комната вращается – это внутри меня гул водопада, яростные укусы диких певчих птиц. Гложет.       Пристальный и осторожный, прикусывает губу – за что так больно? – маленький взрыв внутри, умирает, чтобы возродиться легионом новых существ.       Застыл, словно увяз в полу, не шелохнется, чтобы расчаровать меня. Нет, ему этого мало.       – Что?       Дрогнул, пошла рябь на воде.       – Ты сегодня какой-то особенно несобранный.       – Как обычно.       – Нет, сегодня ты сам не свой.       Кидаюсь к нему, целую… Нет, показалось. Он уходит.       Расчаруй меня, ну же.       Ушел.