Неотвратимость перемен

      Его пальцы слегка подрагивают, когда он подносит сигарету ко рту. Я слежу за этими равномерными, плавными движениями. Ухоженные матовые ногти, мягкая белесая кожа – почему я так одержим его руками?       Со вчерашнего дня чувствую приятный посасывающий голод.       Марвуд избегает смотреть на меня?       Нет, совсем не приятный. Нервно отпиваю и обжигаю нутро, но заглушить его не получается. Становится не по себе. Столешница испещрена загадочными символами, витиеватыми обрывками буквенных знаков. Это тайный код, оставленный древними, подсказка к действию. Исхитряюсь прочитать, но не выходит – мне непонятен этот забытый язык. Сознательно стал искать похожие слова, но находил для себя лишь то, что хотел слышать.       Печаль. Чувствую и созидаю ее всем своим видом, источаю ядовитый дым. Хорошо затягиваться той же сигаретой, но почему-то становится стыдно – это обман, думать о нем так?       Почему мне так неловко осознавать, что она касалась его губ? Как же я пошл.       Злюсь на себя. Нужно восполнить пробелы. Достаю маленький раскладной нож и царапаю на стойке членораздельную речь, чтобы следующий я не испытывал мук над этой грязной поверхностью.       – Эй, парень. Что ты там делаешь?       Осознаю. Это не мое, значит, я не вправе оставлять свои послания. Включается потрепанная юность, сквозь зубы шепчу:       – У тебя забыл спросить.       Волнение Марвуда передается мне через случайное соприкосновение колен. Грозный пузырь – нет, раздутая как пельмень голова – нависает над нами. Грузный мужчина защищает клочки территории.       – А ну пшли отседа! – обливаюсь его слюной.       – Хорошо, хорошо, – залпом допиваю, но ни капли не достигает дна. Скучаю по прежним временам, когда пустота не была так жестока, как эта жажда заполнения.       Выходим. День встречает нас постылым светом.       – Ну вот, снова некуда идти, – он будто совсем не сожалеет, чувствую фальшь разочарования в его голосе.       С теплотой смотрю на Марвуда, чтобы одернуть себя. Так нельзя, нельзя…       – Все равно там была куча старперов. К тому же, мы так и не заплатили.       Смеется. Улыбаюсь, потому что смог рассмешить, хотя и не осознаю, как.       – Это точно.       – Что будем делать?       Марвуд молчит и смотрит в никуда. Если хочешь посмотреть на ничто, Марвуд, тебе стоит только повернуть свою голову, и ты увидишь меня.       Шагаем вниз по улице, солнце отечески греет наши спины. Мы так и не успели дойти до кондиции, с сожалением сжимаю спички в кармане пальто.       Пока мы идем, стоят будни. На улице никого не встретишь в этот час – работа. А у нас ее нет, слишком жарко, чтобы дышать. Перестать думать о всякой чепухе, но это не лучше, чем вернуться внутрь своей головы. Смотрю на себя со стороны – не получается. Я не знаю, как я выгляжу.       Почему я стал так часто думать об этом? Вспоминаю свое отражение, и все встает на свои места. Интересно, пропали ли полукружья рядом со зрачками… Тру лицо, силясь стереть ощущение опухлого похмелья. Руки пахнут никотином.       Чем пахнут его руки? Наверное, тоже.       Останавливается, сперва не замечаю это, но спустя два томительно длительных шага оборачиваюсь.       Взглянул на меня. Я тону, я тону.       – Что такое?       Как назло, стоит безветренность. Воздух сжимается в маленький мирок, хочется снять с себя одежду от этой духоты. Пронизывает насквозь, но я его разгадать не могу. Очаровательная таинственность стоит напротив, даря открытость заспанного лица, за которым – потемки.       Нервно сглатываю, начинаю тревожиться – этого короткого промежутка времени хватило, чтобы разбудить птиц.       Зачем так смотреть, зачем дарить многозначность? Мне нужен простой ответ, но записанная пленка шипит, шкворчит сигарета в его руке. Представляю, как ем расплавленное сало, заталкиваю в горло шкварки – тошнит.       – Не молчи.       Приказательный тон как высокая степень защиты. Выворачиваюсь изнутри, выедаю остатки оболочки.       Гипнос, пьяный угар… Нет, хуже – угар трезвости. Древнегреческий божок шепчется в переплетении его кудрей.       – Пошли домой. Мне опостылело.       Наконец-то дуновение, разгоряченный воздух обветривает губы. Едва сдерживаюсь, чтобы не облизать их.       – Пошли.