Неотвратимость перемен

      Он, изможденный, шел домой, когда его закружила стая пролетающих мимо людей, и в этом богомерзком хороводе его понесло в сторону от протоптанной тропы, пока, наконец, не оказался в закоулках жизни.       Вдруг – мост через пруд, мост ржавый, продрогший от мороси. Ступая по нему, Марвуд слышал дребезжащий звук после каждого шага – пружиня, рыжие листы металла словно подталкивали его вперед, вдаль от обезумевшей толпы. Ему доставляло наслаждение эта ненадежность опоры, в любое мгновение – он падает вниз, в цветущую муть воды, захлебывается едкими водорослями. Но тут он остановился и увидел старую развалистую иву, скорбно склонившую стан над ее рябым отражением, локоны погрязали в зыбучей воде – та тянула ее вниз, на дно четверга.       Как не хотелось ему вспоминать четверг! И отчего он запомнил день недели?       Он приосанился рядом с ее старческой корой, покрытой ошметками вздувшихся опухолей печеночных грибов – словно тело древа в бородавчатых коконах, она возлагало на себя его понурые плечи.       Удивительная кишка пруда вытянулась вдоль горизонта, поросль рогоза ехидно шерстилась сотнями копий на противоположном бреге. Тут, притаившийся, Марвуд заметил водоворот подрастающего помета уток. Они кружились в дивном танце, плескались в этой болотной жиже, упивались ее тухлым вкусом внутри своей глотки.       Усмехнувшись такому безумию, он достал сигарету и прикурил, но дым понесся куда-то дальше от него, в сторону, и тут он кинулся взглядом вслед уходящему – маленький утенок, отбившись от стаи, на противоположном краю Земли, крутил лапами в зарослях. Его изогнутая, черная спинка то выныривала, то опять шмыгала в тень, и Марвуд еще долго наблюдал издалека за его тщетными попытками.       Вскоре это ему наскучило, и он посмотрел внутрь себя. А там – тишина, оседающий пепел зарниц, всполохи красного, мрачное осознание болезненности.       Как страшно было видеть заплаканное лицо Йозефа! Меч, занесенный для удара, пронзил свою же грудь. Закашлявшись, Марвуд отшвырнул от себя сигарету, и, кажется, она нанесла непоправимый ущерб, разжигая пожарище в сухих дарах осени, развратной одежде оголившихся лубяных шлюх.       Миг – и он снова на месте. Это было уже, тогда кто-то рядом упомянул Хрустальную ночь, жар от сожженных книг, и Марвуд увидел, как наяву, сотни чернеющих страниц, хрустящие в огне переплеты – надломленные хребты всех знаний человеческих.       Но это было давно, почему же сейчас он снова предстал перед тридцать восьмым годом содома? Еще до его рождения, но она врезалась в память, как печеночный гриб врезался в поры стоящего рядом существа – щемящая немота.       Теперь было завтра, и Марвуда стала одолевать сонливость, в то время как ступни его погрязли в шелковистости намокающего песка.       Вдруг чудесный танец птиц был прерван, встрепенулся, размазал по рябой глади резкие всхлопывающие звуки – к пруду спускалась колонна людей. Все как у всех – мать, почтенная старушенция, маленькая кудрявая девочка, беззащитный младенец на груди… Словом, один человек.       И Марвуду стало не так, сразу захотелось покинуть с таким трудом приобретенное пристанище, но стоило ему показать себя, как дикие утиные морды семейства вытянулись. «Должно быть, они подумали, что я их здесь подстерегал», – забылся он.       Медленно и парадно вышагивая мимо зашуганных птиц, Марвуд символично смотрел в сторону, непринужденно намекая на свое безразличие к их природному торжеству. О, какое это было торжество!       И снова закружилась карусель, и чтобы спастись, из огня в полымя, нырнул в оседающий мир. И тут Йозеф… Бедный, несчастный его Йозеф!       Распластался на полу, начитавшись дурацких книг, окропил серебром аристократических жил пыльное окно. Пожалеть, приютить, но…       Марвуд знал, что сам он давно сумасшедший. С той самой минуты, как встретил Йозефа, с того самого мгновения по это самое мгновение – сумасшедший, клейменный. Но безумие Марвуда, должно быть, было заразно, иначе, как объяснить?..       В голове вскипала кровь, свернувшийся белок рвался наружу из раскрасневшихся висков. Уют и покой – как они недостижимы, желанны сейчас!       Все, что осталось – промерзшая осень, оловянный след от ступней, холодные руки. Он не ощущал кончиков пальцев, но ему хотелось их ощущать. О, как ему хотелось быть на месте Йозефа! Иметь возможность покарать божественный дар чувствовать, затмить беспредельную грусть единственным росчерком пера.       Но Марвуд понимал, как ему, то есть Йозефу, сейчас должно быть тоскливо и стыдно, гадко, словом. Чем перечеркнуть написанную нить, чем же?       Все смешалось, он снова запутался в клубке из волос, слов, ос – они росли внутри его чрева, изрыгались в каждом сказанном, сделанном.       Чумная болезнь, эта девственность природы. Снять пальто и обрядиться в звериную шкуру, убежать, и не решать этих проблем лишь бы.       Мутило, он не мог идти, но продолжал идти.       Сгущался сумрак его души, и раздвоенность начал, присущая всякому существу человекова, раздирала на части.       Он слеп от этой мглы.