Неотвратимость перемен

      Сегодня было чудесное небо. Синее, с разводами белых безмятежных облаков. Как раз такое, каким ты представляешь его, находясь в глубоком космосе, далеко-далеко от дома. Мириады комет, пепел рассыпанных звезд. Ты вдыхаешь их запах, но чувствуешь дорожную пыль.       Марвуд стоял в нерешительности рядом с проезжающими мимо машинами, словно загипнотизированный, он смотрел на это постоянство. Казалось, будто ничто не может потревожить видимость порядка, но стоит кому-то принять неправильное решение, стоит кому-то резко крутануть руль в сторону – да начнется хаос. Разбитые стекла, кровь, крики – повседневная рутина.       Тут он подумал: «Однако хаос никогда не кончается. Хаос и есть наша жизнь. Просто мы скрываем все это под пеленой оправданий, трусости, болезней. А может не стоит так сильно доверять праведности? Может, смысл как раз в том, чтобы принимать самые худшие решения?»       Но вот поток стих – образовалась пробка. И в то самое мгновение, как последняя машина встала на дыбы, дорога перестала интересовать его.       Он ушел вглубь заброшенного парка. Хрусткие листья настойчиво шуршали под ногами, было приятно давить их сгорбленные хребты. Мелкие веточки, потерянные медальоны, ржавые гвозди, мокрая, вспотевшая земля – мир.       Вдруг – скамейка, место для любвеобильных пар и тяготящихся ношей старушек. Марвуд присел и открыл бутылку пива об ее край – холод, равноденствие, умиротворенность. Пиво ему всегда нравилось больше – вкус тлена, хмель, светлый праздник надежды.       Скамейка была влажной, покрылась рогатым слоем сизо-белых грибков, словно расцветшие цветы они печально вырисовывались в бордовой обшарпанной краске. Доски выглядели хлюпкими и аппетитно чавкали, стоило сделать хоть одно неловкое движение. Поздно осознав, что может испачкать побитое пальто, он решил отдаться во власть неизбежности.       «Ну, пальто. По сути, всего лишь вещь. И плесень – всего лишь вещь. Но соедини две эти вещи – пальто станет грязным, мне придется его чистить. Хотя, зачем? Все равно не стану это делать. Зачем тогда думать об этом?»       Как ему все равно. Жизнь, словно стройный поток машин, пролетала мимо, а он – сидел тут, возил ногами набухающую грязь, и только трепет невыносимого сердца пытался подбить его на что-то безумное.       – Нарушь, – говорил он, – измени ход вещей. Это место – постыло, все твое существование – постыло. Зачем хранить это, если не приносит тебе хоть капельку счастья? Зачем гореть? Ради чего?       Он переживал за Йозефа. В последнее время тот странно стал себя вести. Тонкая грань, соединяющая их дружбу, колебалась, и вместе с ней колебался и Марвуд.       Он представил себя маленьким листком, мирно кочующем в тихой безветренной заводи. Поди узнай, что там притаилось внизу?       К тому же, раз заводь безветренна, отчего он плывет? Что заставляет его двигаться? Уж не он сам?       Череда вопросов в его голове утомляла. Она всегда была с ним, он давно привык к этому непрекращающемуся безумному шепоту мыслей, но иногда, особенно в такие минуты, как эта, ему хотелось отдохнуть от них. Но они не оставляли его – словно рой, взвившись над тяжелой, молочной коровой, они преследовали его по пятам.       Вот он ложится под орешник, водит уставшим хвостом из стороны в сторону – но и тут они, притаились в темных кустах, оводы. Печальные вселенские глаза, длинные, белесые ресницы – если бы он был коровой, он бы выбрал черно-белую, успокаивающую масть. Пятна плывут на его шкуре, пятна плывут в небе, и он сливается на их фоне, становится одним целым с беспредельностью космоса, он – один.       Только яркие картинки в его голове могли вытеснить этот зуд сердца и головы. Эти органы, сговорившись, работали вместе против него – за него. Как не отдаться во власть мечтательности в условиях безвоздушной среды?       Потягивая пиво, Марвуд принимал в себя все то, от чего хотел отгородиться. Но стоило ему принять – и он больше не тревожился напрасно, все встало на свои места. Отчего-то захотелось впасть в уныние, но оно не давалось. Сложно вызывать в себе чувства, играть – гораздо проще.       Он мог изобразить любую эмоцию, но именно потому, что мог, не хотел этого делать.       Тут он похлопал себя по карманам. Ба! Забыл сигареты дома.       Марвуду очень хотелось курить, но возвращаться было еще рано. Вместо этого он пристально стал изучать вымученную скамейку, как вдруг заметил затертую, но достаточно въевшуюся надпись. Она гласила: «Джем, я люблю тебя».       Тут он подумал: «До чего пошло. Неужели нет других слов? Почему всегда это пресловутое, по сути ничего не предвещающее выражение? Если любишь кого-то, ты об этом молчишь. Потому что это – слишком личное»       А ведь правда, разве есть в этом парке возможность отрешиться от себя настолько, чтобы полюбить кого-то по-настоящему сильно?       Марвуд встал, потянулся и направился прочь, подальше от подстрекающих фраз. Они волновали его душу, но он не мог объяснить себе почему, что было до головной боли странно – он всегда знал, что ощущать.       Движение на дороге снова восстановилось, но оно словно стало другим. Будто мельчайшие детали, царапины, сбитые покрышки, грязные стекла – причудливым образом сместились на несколько миллиметров в сторону, но этого было достаточно, чтобы общая картина жизни была полностью искорежена их едва уловимой игрой.       Синее небо пылало над его головой, но он больше не смотрел вверх. Нет, это было гораздо страшнее неба – он смотрел внутрь себя.