Untitled

Мне сказали, что я успею дойти до вокзала, пока наш поезд стоит на станции. Почему произошла задержка и поезд сбился с расписания – меня не интересовало, а вот возможность прогуляться в прохладную тень вокзала и выпить воды там, а не на раскаленной платформе, привлекала меня сейчас больше всего на свете. Мы выехали рано утром и к вечеру должны были достигнуть пункта назначения. Был август и один из тех невыносимо жарких дней, когда все живое перестает двигаться, сдавшись лучам палящего солнца и не в силах противостоять толще влажного воздуха, наполненного водой настолько сильно, что, казалось, ты плывешь, а не идешь. Так было и на платформе, куда я ступила из духоты вагона, спустившись на асфальт по железной лестнице. Мои глаза с непривычки болели от яркого света, и я, нацепив круглые солнцезащитные очки, огляделась по сторонам. Многие девушки – мои приятельницы по несчастью из других вагонов – уже были на платформе, и занимались нехитрыми делами: большинство курило, некоторые ходили туда-сюда, разминая застоявшиеся мышцы. Сколько нас было точно, я не знала. Нас рассадили по всему поезду – где были свободные места. Со мной в вагоне оказалась молчаливая рыжеволосая женщина с россыпью веснушек на лице и руках. У нее была книга, которую она – я видела издалека, так как мы сидели не вместе – читала всю дорогу. Больше я никого не приметила. Поначалу мне всё было интересно, и первые пару часов я рассматривала пассажиров с любопытством. Но в итоге меня, как и всех в вагоне, разморило, и я мучительно боролась со сном, потягиваясь и пряча в ладони зевки. Мои книги были в моем чемодане, который мой сосед напротив вежливо помог мне закинуть на верхнюю полку, и теперь я не хотела будить его – он только недавно заснул, наконец, поменяв перед этим миллион положений тела на неудобном сидении – и ковыряться в своих вещах при всех. Так что я была обрадована, когда поезд замедлил ход, и ждала, если можно будет сойти купить воды и что-нибудь перекусить. К этой послеполуденной остановке, когда наш поезд остановился на станции маленького провинциального городка, и надзирательница объявила, что стоянка продлится около тридцати минут, в вагоне почти все уже спали – кроме тех, кому надо было выходить. Я подождала, пока закончится толкотня в проходе, затем поднялась и прошла к двери. Оставив девушек курить и общаться, я зашагала к вокзальному зданию. На полпути я поняла, что проголодалась, несмотря на жару. Небольшое бежевое здание приняло меня в свои прохладные внутренности. Вокруг было даже оживленнее, чем я предполагала – вот, что делает крыша над головой и разница в несколько градусов! Я купила сдобную булочку и бутылку ледяной воды, которую опустошила прямо тут же. Съев булочку, я сходила в уборную, и там мне пришла в голову идея намочить свое платье. Оно было темно-синим, и мокрая ткань не была бы заметной, но зато освежала бы меня еще несколько часов, постепенно высыхая. Я смочила подол, потом вылила воду на лиф, набирая ее в бутылку и поливая себя. В конце концов, намочив сзади под моими тяжелыми темными волосами шею, я ощутила себя намного лучше. Я определенно смогла охладиться и теперь чувствовала себя другим человеком! Однако, время было потрачено много, и я поспешила обратно к поезду. Я подняла глаза и посмотрела на наш вагон, не собираясь разглядывать никого в особенности, но увидела ее. Точнее, ее глаза. Взгляд больших светло-карих глаз был пристальный, и он почти заставил меня остановиться на месте – по крайней мере, я замедлила шаг. Я не знаю, как долго она за мной наблюдала, но глаза она не отвела даже теперь. Я почувствовала, как мигом пересохло у меня во рту и как к моему телу, лишь мгновением назад так ласково обнимаемому теплым ветерком, снова вернулся удушающий жар. Возможно, сказывалась близость большого раскаленного поезда, или же я слишком медленно шла обратно и мне напекло голову, но я ощутила слабое головокружение, взбираясь по лестнице в вагон. Сзади и откуда-то изнутри поезда донесся тонкий гудок, свирелью возвещавший об отправлении. Я обернулась и увидела, как кондуктор, забравшись внутрь следом за мной, запирает дверь. Стало жарче. Я распахнула двери в салон вагона. Она все еще неотрывно глядела на меня, и теперь чуть улыбнулась. Я в нерешительности постояла в проходе, пока мне не показалось, как незнакомка чуть кивнула на пустое место рядом с собой, словно приглашая меня сесть рядом с ней. Я двинулась по проходу словно в забвении, протискиваясь сквозь толщу нагретого воздуха и стараясь дышать не в такт своему глухо бьющемуся сердцу, а гораздо реже – чтобы оставаться в сознании. Поезд тронулся, качнувшись, и я схватилась за ручку в изголовье ближайшего сиденья, чтобы удержать равновесие. Я никого теперь вокруг себя не замечала, разглядывая только ее. Она казалась молодой, хотя умные глаза выдавали не столько возраст, сколько опыт. Они-то и вселили в меня уверенность с самой первой секунды, как я в них посмотрела. Они разрушали мои сомнения с каждым шагом, который неотвратимо приближал меня к ней. У нее были короткие, завитые с двух сторон, над ушами, волосы, темные у корней и пшенично-золотистые на концах. Лицо ее было вытянутым, и, кроме глаз, которые манили и пугали меня одновременно, выделялись еще и губы: верхняя, пожалуй, была слегка крупновата. Одета она была в белую рубашку мужского покроя, расстегнутую сверху на чересчур много пуговиц. Я села рядом, расправила подол своего платья, с удовольствием отмечая, что ткань была все еще влажной и приятно холодила мое разгоряченное тело, и повернула голову к незнакомке. У нее на коленях лежала газета. Оглядевшись, она развернула ее и положила так, что под одной половиной скрылась почти полностью моя юбка, а под другой – ее штаны. Не теряя времени, она засунула правую руку под газету. Зашуршала грубая бумага, и я посмотрела на пассажиров напротив. Это были мужчина и пожилая женщина. Они оба, как и почти все остальные люди в вагоне, спали: она – прислонившись виском к окну, а он – уронив тяжелую голову себе на грудь. Я почувствовала, как рука моей незнакомки задирает мне подол все выше и выше. Левой рукой я придерживала страницы газеты, а правой расстегивала ремень на ее брюках. Она добралась до желаемого раньше меня, и из моей груди, когда меня коснулись мягкие и холодные пальцы, вырвался тихий стон. Мой взгляд пугливо забегал по лицам близсидящих. Я знала, что никто не мог услышать моего голоса среди шума поезда в движении, но то занятие, которым мы предавались сейчас с моей ласковой незнакомкой, могло привлечь внимание. Так и получилось – любопытная женщина через одно сиденье слева от нас распахнула дремотные глаза и с недоумением уставилась на нас. Через пару секунд она, однако, встретилась взглядом с моей партнершей по преступлению, которая улыбнулась ей широкой и довольной улыбкой, и стыдливо отвернулась, качая головой. Моя правая рука только-только справилась с застежкой брюк и наконец-то нырнула под белую ткань ее белья. Мои пальцы жаждали заветной цели. Я всегда считала себя неуклюжей, а теперь ощущала себя такой вдвойне: мне было неудобно, мои руки и пальцы словно были короче ее рук, а движения были замедлены тем, что я чувствовала сама благодаря ей. Мое дыхание сбилось, и я заерзала на сиденье, когда наконец-то коснулась ее горячего и влажного бугорка. Я пыталась схватить ртом воздух, но он был плотный и не хотел проникать в мои легкие. У меня кружилась голова. Ее пальцы легко заскользили ниже, и я, предвкушая глубокое удовольствие, подалась ей навстречу. Она, однако, сделала то, чего я от нее совсем не ожидала: убрала от себя мою руку, кое-как застегнулась и встала. Газета упала на пол, и я еле успела дернуть вниз свой подол. Незнакомка рассмеялась тихим переливчатым смехом и взяла меня за руку. Она быстро повела меня по проходу в конец вагона, и там, выйдя из салона, она остановилась, резко развернула меня и буквально впечатала спиной в железную стену. Я ощутила нагретую поверхность кожей спины, ощутила, как впились в меня кое-где сварочные швы и какие-то шурупы. Но что было важнее всего и что заставило меня тут же забыть об этой мелкой боли – это то, как она быстро задрала мне платье и просунула мне между ног два пальца, остановив их не внутри и не снаружи – точно на границе удовольствия. Место было очень чувствительное, и я снова застонала. Она была умелой любовницей, я сразу поняла это по первым же ее движениям, еще тогда на лавке рядом с ней... Нет, я поняла это еще раньше – когда первый раз увидела ее в окне вагона. Ее пальцы заполнили меня всю, и я вцепилась в ее плечо, чтобы удержаться на месте во время качки. Ее губы были близко, но я все смотрела в эти бездонные глаза, не в силах оторвать взгляд, словно боясь разрушить какое-то волшебство, которое со мной сейчас происходило. В те недолгие мгновения мне казалось, что она встретилась мне именно для того, чтобы ублажать меня. Что ее пальцы находятся там, где им и предписано было быть какой-то судьбой или роком. Я никогда прежде не чувствовала себя настолько безгрешной, совершая тот грех, от пристрастия к которому меня вскоре собирались избавить. Сейчас это был не грех, а самое прекрасное занятие, которому только могла отдаться женщина. Я ощутила, как душа моя словно оторвалась от тела и взметнулась от него ввысь. Я словно видела себя со стороны в пост-эйфорическом состоянии – все еще задыхающуюся, уже уставшую и довольную. Я не хотела выпускать ее, и она улыбнулась. Ее улыбка, как и ее смех, была доброй и мягкой, и очень соблазнительной. Я тоже хотела улыбнуться ей, но вдруг услышала свою фамилию: - Мисс Дримт! Это была наша надзирательница – коротенькая и толстая блондинка с жидкими кудрявыми волосами. К нам ее представили во время поездки, и ее задачей было наблюдать за поведением девушек. Ей, видимо, было настолько неудобно, что она застала меня за таким откровенным занятием, что вместо того, чтобы быть сердитой, она чувствовала смущение. Все ее поведение показывало, что она не привыкла к такой работе – и, соответственно, работа эта была для нее временной. Отсутствие власти только придавало ей больше неуверенности. По сути, почти все девушки вели себя хорошо и спокойно всю поездку – это были нормальные, адекватные люди, единственным преступлением коих была любовь к другим женщинам. Думаю, мы с моей незнакомкой были первым случаем аморального поведения во время поездки, и толстуха сейчас в уме пыталась быстро сообразить, как ей действовать. Дверь в салон распахнулась, и к нам вышла высокая статная женщина в сером костюме и шляпке. Моя незнакомка сразу обратила на нее внимание, и я почувствовала, как она напряглась рядом со мной. - Я искала тебя, – сказала статная женщина. У нее был британский акцент и английская холодная красота, которая многим бы могла показаться отталкивающей. - Нашла? – это были первые слова, которые произнесла моя незнакомка, и голос ее словно разрушил все чары, сковывающие меня. Я осознала себя стоящей в трясущемся тамбуре поезда, с помятым подолом моего выходного платья, со сбитой прической, перед надзирательницей с внешностью свиньи и мозгами курицы и перед привлекательной немолодой женщиной, насмешливо, но аккуратно разглядывающей меня с ног до головы. - Я Маркиза де Клермон-Ферран, – произнесла женщина, вынеся мне молчаливый приговор, - Я основательница фонда, который оплачивает лечение для таких женщин, как вы и моя дочь. С ней вы уже, как я вижу, познакомились. Я мельком глянула на свою незнакомку. Та оперлась боком о стену вагона и сложила руки на груди, не глядя на мать. - Пожалуйста, пройдемте со мной. Мне бы хотелось с вами поговорить. Мои апартаменты в соседнем вагоне. И она сделала приглашающий жест рукой. Я не знала, можно ли мне отказаться и как мы окажемся в соседнем вагоне. У надзирательницы оказались ключи от межвагонных дверей, и она поспешила вперед Маркизы, повернула в замочной скважине ключ и рывком потянула на себя дверь. В уши мне ворвался дикий грохот и звонкий стук колес по шпалам. Вагон впереди раскачивался в противоложные стороны от того, как двигался наш вагон. Как зачарованная, я смотрела на мелькавшую между вагонами желтую землю. Отчего-то мне показалось, что они захотят избавиться от меня прямо сейчас и приготовилась ощутить толчок в спину. Но ничего такого не последовало. Надзирательница протиснулась в межвагонное помещение и стала возиться со вторым замком. Маркиза с интересом наблюдала за ней, не обращая больше никакого внимания на свою дочь. Я же наблюдала за Маркизой. Кожа ее была очень бледной, рот – слишком большим. Ее блестящие волосы, красиво уложенные под шляпкой, были такого оттенка, словно на слиток чистого золота падали лучи предзакатного солнца. Одета она была с иголочки, и в руке держала мундштук с незажженной сигаретой. Убедившись, что доступ открыт, она последовала туда, где только что скрылась надзирательница. Перед тем, как шагнуть следом, я обернулась и посмотрела на дочь Маркизы. Она поднесла ко рту два пальца, все еще блестящие от влаги, и обхватила их губами. Я зарделась и почувствовала досаду, что так и не попробовала на вкус ее наверняка мягкие, полные губы. Потом отвернулась и сделала большой шаг, переходя из одного вагона в другой.