Untitled

Я очутилась в небольшой комнатке, где слева стоял дубовый письменный стол, обитый сверху кожей, стул перед ним и еще один, с высокой спинкой, позади него; в углу справа располагался высокий и узкий шкаф с ящиками, а слева у противоположной стены – комод. Прямо посередине, то есть ровно напротив того места, где я стояла, была коричневая деревянная дверь. Мебель была вся из темного дерева, на стенах, в обрамлении деревянных же рам, вместо обоев были тканевые бордовые панели. Всё было богато, но сумрачно, так как окон здесь не было. Пространство освещал и согревал лишь желтый свет настольной лампы и нескольких бра на стенах. Я всё оглядывалась, пытаясь понять, куда делась надзирательница, а потом решила, что она скрылась за дверью, оставив меня наедине с Маркизой. Это показалось мне странным, потому что поначалу я решила, что вагон – это личные покои Маркизы, и за дверью – жилая часть вагона. Не могла же надзирательница уйти к Маркизе в спальню? Но не богатое убранство вагона, так отличавшееся от тех, где ехали остальные, поразило меня, а то, что Маркиза, на которую я наконец-то смотрела прямо, без всяких углов, была удивительно похожа на ту женщину, которую я любила когда-то. У них был одинаковый тип лица, то есть, что-то общее было в их чертах, что заставило меня застыть на месте без всякой способности двигаться. Я утопала в воспоминаниях, болью хлеставших по моему воспаленному мозгу и сердцу. К горлу откуда-то снизу подступил ком и застрял, мешая глотать и дышать. Раздался щелчок, и я моргнула, переведя взгляд на звук. Это была зажигалка, и теперь от сигареты Маркизы, зажатой между тонкими пальцами в таком же тонком мундштуке, тянулся слабый дымок. Она стояла около своего кресла, приглашая меня сесть и ожидая, когда можно будет последовать моему примеру. Для понимания всего этого мне понадобилось больше времени, чем того требовало приличие и адекватность. В конце концов, я справилась с собой и уселась в неудобное кресло с плюшевой обивкой и покатыми подлокотниками и воззрилась на Маркизу. Она разглядывала меня, пытаясь скрыть интерес. Во взгляде серых глаз сквозь безразличие проскальзывало любопытство и настороженность, и сама она вся будто подалась вперед за своим столом. Я уловила ее странное влечение к моей персоне, и она, поняв то, что я все поняла, с досадой хлопнула ладонью по столу и снова поднялась на ноги. Она прошлась до узкого шкафчика, отодвинула один из ящичков и вытащила твердую черную папку. Раскрыв ее, она развернулась ко мне, и ее губы, выкрашенные красной помадой, растянулись в снисходительной улыбке. - Мэдлайн Дримт, – прочитала она с листка, а потом подняла на меня глаза, словно ей нужно было мое утверждение. - Это я. - Вы знаете, что нарушили одно из самых серьезных правил Санатория, еще даже не успев до него доехать? - Это как-то смягчит мое наказание, или же только усугубит его? - вырвалось у меня. Маркиза сомкнула губы, а потом захлопнула папку и положила ее на стол. - Что вы можете сказать в свое оправдание? - Только то, что я не знала ни о каких серьезных правилах. - Вы не жалеете о случившемся? Я колебалась с ответом. Я не жалела, но это явно было не то, что хотела услышать Маркиза. Она чуть склонила голову, пристально разглядывая меня, будто что-то рассуждая про себя. Я снова почувствовала ее схожесть с той, которую любила: те же высокие скулы, та же форма носа. Удивительно, подумалось мне, что со своей дочерью она не имела ничего общего. - Я прошу прощения за свое поведение и раскаиваюсь в своей беспечности. - Вы знаете, что за наказания мы применяем в случае нарушения правил? Конечно, не знаете, – опять эта снисходительная усмешка, – Правила вам зачитают завтра утром, а затем мы проследим, чтобы к концу недели все девушки знали их наизусть. Никто никогда бы и не подумал, что брошюры с правилами следует раздавать еще в поезде. Никто и предположить не мог, что одна из девушек пойдет на то, от чего всеми силами желает избавиться! Маркиза стояла у стола, глядя на меня сверху вниз. Мне тогда стоило бы уделить особое внимание словосочетанию «всеми силами», но я пыталась уловить тон ее разговора, понять, в самом ли деле она настолько сердита, насколько хотела казаться. - Мэдлайн! – громко позвала она, вырвав меня из моих размышлений, – Мне нужно знать, добровольно ли вы находитесь здесь. В этом поезде, я имею в виду. Хорошо, что она уточнила, а то это хотела сделать я. - Да, мэм. Проще было сказать, добровольно-принудительно. Отец не особо интересовался моим желаниями. Он застукал меня как-то раз, очень давно, целующейся с подружкой, но сделал вид, что ничего не произошло, и мы никогда даже не разговаривали об этом. Просто мое отчаянное сопротивление его идее выдать меня замуж и мое желание проводить все время с Мэгги, оставаясь у нее на ночь или оставляя ее у себя, навело его в итоге на какие-то мысли. Он выразил мне их очень пространно и несколько смущенно, говоря, что у меня нет выбора и что я не могу опорочить его честь. Что он любит меня всем сердцем и желает мне добра, а это добро я могу постичь в Санатории Маркизы де Клермон-Ферран. Хотя нет, это сейчас мне кажется, что мой отец был смущен и говорил невнятно именно из-за смущения. Я всегда преуменьшаю его влияние на свою персону и свою жизнь, когда его нет рядом со мной. Когда мы не вместе, я чувствую себя более свободной. Мне лучше, если я далеко от него. Я сразу чувствую себя собой и мне хочется жить, хочется наверстать те мгновения (а точнее, часы и дни), что я не жила, а сосуществовала под его безграничной опекой. Под его всеохватывающим контролем. Именно поэтому я согласилась уехать. Именно поэтому я отдалась незнакомке, как только получила первый намек. Я хотела доказать что-то не своему отцу, а самой себе. Но что я хотела доказать, я не могла бы выразить точно. - Главным условием приема девушек в Санаторий я ставила их добровольное согласие на поездку и прохождение курса лечения, – продолжила Маркиза деловым тоном, но стараясь говорить мягко и доверительно, располагая меня к себе, – Единственным человеком, который попал сюда по принуждению, стала моя дочь Шарлотта. Она никак не хочет взрослеть, и ее беспечность вынудила меня принять меры. Я не говорю, что она выглядит ребячливо в своем этом постоянном пристрастии к женщинам!.. Здесь Маркиза сделала паузу, и я увидела, как залегла глубокая складка в уголках ее губ, которые она крепко сжала, словно пытаясь проглотить что-то горькое. - Я о том, что она не идет со мной на контакт, не желает и слушать моих требований!.. И она действительно расстроила меня сегодня. Я знаю, в том, что случилось между вами, есть и ее вина, и, поверь мне, она тоже будет наказана за проступок мною лично. Ну спасибо. Не за то, конечно, что чарующая Шарлотта будет наказана, а за то, что Маркиза признала то, что в добровольном акте соития участвуют обе стороны. - У Шарлотты мало друзей, и, я так понимаю, в этом одна из причин ее бунтарства. Ей не хватает внимания. Я бы хотела, чтобы вы с ней подружились. Маркиза смотрела на меня пристально, и в холодной стали серых глаз я не видела ничего человеческого. - Хорошо, - сказала я, - Я постараюсь. Я не самый общительный человек на земле и мне трудно заводить новые знакомства, но я пообещаю сделать всё возможное. - Вы уже познакомились, хоть и не таким образом, которым знакомятся подруги. Но в твоих силах продолжить эту дружбу, направляя ее в нужное русло. Покажи Лотте, насколько здоровыми могут быть отношения двух девушек. Научи ее, что любовь может быть платонической, и можно быть привязанной к своим друзьям не желанием переспать с ними, а желанием проводить вместе время, делиться новостями, учиться чему-то друг у друга. Я кивнула. А что мне оставалось делать? - Взамен я дам тебе некоторые ценные сведения, которые помогут тебе оказаться в привилегированном положении перед остальными. Оп-па! А вот это был намек на подкуп. Маркиза улыбалась мне уголком губ. Ее верхняя губа была слабо очерчена - даже помада этого не скрывала. А еще я видела смешное, с почти полностью развернутой раковиной ухо – второе было скрыто сдвинутой на бок шляпкой. - Я хочу, чтобы ты поняла, Мэдлайн, что я искренне верю тебе. Я верю в то, что ты хочешь исправиться. И я хочу помочь тебе пережить какие-то эмоционально тяжелые моменты, которые могут произойти с тобой в Санатории. Понимаешь ли, иногда принимаемые меры могут казаться тебе чрезмерными...но у всех девушек разные случаи, и мы будем стараться работать с каждой из них индивидуально. Пожалуйста, не принимай слишком серьезно то, о чем некоторые будут тебе рассказывать. Скорее всего, они будут преувеличивать. Каждая будет принимать лекарство, в зависимости от степени тяжести состояния. Поэтому реакции будут разные. На все, что угодно. - Я тоже буду принимать их? - я сдвинула брови. - Только если врач так посчитает, - успокоила меня Маркиза, - Их не всем назначают. Я прослежу, чтобы тебя осмотрели с особой тщательностью. Я сама буду на твоем первом осмотре. Ничто не сможет пойти не так, как нам бы этого хотелось. Ничто не выйдет из-под моего личного контроля. А если когда-нибудь выйдет – когда меня рядом не будет – то ты сможешь всегда попросить аудиенции со мной. Тебе никогда в этом не будет отказано. Даю слово. - А где гарантии, что в ваших интересах не будет того факта, что вы специально назначите мне какие-нибудь таблетки, заставляющие говорить правду, или не подсадите на наркотики, сделающие меня полностью от вас зависимой? Если вы говорите, что лекарства девушкам дают самые разные, как я узнаю, что именно буду принимать? Взгляд Маркизы изменился. Все ее лицо выражало теперь...восхищение? Она тряхнула головой, затянулась сигаретой, и пепел упал прямо на стол. - Очень хорошо, – сказала Маркиза и откинулась на своем стуле, скрестив руки на груди – Ты не будешь принимать никаких лекарств. Но мне нужны будут сведения о поведении моей дочери. Каждую неделю. - Сведения какого плана? - Любого. Что она делает, чем увлекается. Кем увлекается. И попытайся сделать так, чтобы она не сбежала. Она попробует это сделать раньше, чем ты думаешь. - Если вы заранее это знаете, знаете, что она попытается совершить побег, почему не приставите к ней контроль посильнее? - Ты – тот контроль, который я к ней приставляю. - Но я не до конца понимаю... – начала я в растерянности. - Тебе и не нужно. Просто сделай так, как я хочу. Через пять минут я вернулась обратно в свой вагон, только сейчас отметив, что в вагоне Маркизы воздух был прохладен из-за систем кондиционирования. Остальные же ехали в пекле. День склонялся к вечеру – в окнах уже не было столько света – но за день солнце до невозможности нагрело воздух в вагоне, и пассажирам не стоило ожидать облегчения. Я оглядывалась по сторонам, но Шарлотты нигде не было. Я гадала, куда она подевалась, нашла ли ее Маркиза, чтобы наказать, или же Шарлотта продолжает сновать по всему поезду, совращая других девушек? Я улыбнулась, усаживаясь на свое место. Пейзаж в окне изменился, и я с радостью обнаружила, что со всех сторон к нам подступал величественный лес, обещающий свежесть зелени и тень своей листвы. Теперь я знала, что мы едем на север. Я любила север, любила холод. В холоде моя голова оставалась ясной. Мы прибыли на нашу станцию уже после того, как спустились сумерки. Всех девушек погрузили в два автобуса, и мы отправились дальше. Темнота подступала быстро, и вскоре я бросила попытки разглядеть что-то за окном. Там был лес, ставший теперь черным, и мы, вроде бы, углублялись в него. Поездка была недолгой, и уже через двадцать минут наш автобус остановился и девушки одна за другой стали выходить на улицу. Я слышала их голоса, немного приглушенные страхом неизвестности. Единственным источником света были фары двух автобусов, прорезывающие темноту тонкими неяркими лучами желтоватого цвета. Я чувствовала, что влажность, так раздражавшая меня в воздухе, немного снизилась, и я могу дышать полной грудью. Но долго наслаждаться мне не пришлось – я, как и многие остальные, внезапно была ослеплена ярчайшим светом, а затем еще и оглушена резким голосом, усиленным мегафоном: - Добро пожаловать в Санаторий «Лесная Сказка»! Я попрошу всех девушек взять свой багаж и проследовать за сестрой Дафной к воротам. Я развернулась спиной к прожектору, чтобы мои глаза привыкли к свету быстрее. То, что я увидела, лишило меня дара речи. Автобусы были запаркованы вплотную один к другому, и сразу вплотную к ним, образуя полукруг, плечом к плечу стояли охранники. Это были именно охранники – одеты они все были в одинаковую темную униформу, а в руках у них я увидела ружья. Сестра Дафна – коренастая монахиня с плоским, как блин, лицом, поторапливала девушек криками, и я поспешила найти свой чемодан в багажном отделении, схватить его и направиться за остальными. Мы все прошли сквозь ворота, неширокие, с основанием в виде двух толстых, выложенных из камня колонн. Я разглядела, откуда светил прожектор – оказалось, прямо за воротами была такая же каменная башня. Сторожевая башня. Второй прожектор был направлен в сторону двухэтажного, с острой крышей, серо-белого особняка с маленькими окнами, располагавшегося в паре сотен метров прямо по курсу. На полдороги я пожалела, что взяла так много книг. Мои пальцы, сжимавшие ручку, онемели, а ноги заплетались, когда по ним била тяжесть моей ноши. - Ну что, завербовала тебя мамаша? – раздался голос рядом со мной, и я обернулась, чтобы обнаружить, что меня догнала Шарлотта. Я обрадованно улыбнулась ей, быстро бросила завистливый взгляд на то, как легко она несла свой чемодан, и выдула воздух сквозь губы, изображая, что я не поддалась на провокации Маркизы. Но я не хотела врать, поэтому попыталась тут же объясниться: - Мне, собственно, не оставили выбора. - Я знаю. Она не первый раз так делает. - В самом деле? - Да. Сейчас у нее какая-то новая тактика, видимо. Раньше она выбирала зануд и стукачек, которых очень легко купить. Почему она решила, что ты – подходящая кандидатура на этот раз, я не знаю. Ты же отдалась мне по первому же требованию! - Ты ничего не требовала, – сердито отрезала я, – Я сама этого хотела. - Разве это уточнение как-то тебя облагораживает? – усмехнулась Шарлотта. Я заметила, что у нее легкая шепелявость, проскальзывающая в некоторых сочетаниях звуков, которые она произносила, и мне показалось это довольно милым. По крайней мере, это шло ей, дополняя весь необычный образ, составляя ее целостность и характеризуя ее как личность. - Не в глазах надзирателей, – тихо произнесла я, а потом добавила, – Но в моих же собственных глазах. - Как тебе местечко? Сказка, правда? – Шарлотта сделала широкий жест рукой, как будто бы показывала мне, где заканчиваются ее владения. - Я рада, что мы в лесу, и надеюсь, что нам можно будет свободно гулять. Территория кажется большой. - Свободно? – Шарлотта повысила голос, – Ты что, не разглядела забора? И подожди, мама привезет своих собак... - Собак? Зачем? - В дополнение к дядькам с оружием. Не все они бегают так же быстро, как ее сучки... – начала она, а потом запнулась, видя, как расширились от ужаса мои глаза, – И потом, мама просто любит собак. Как и все англичане. - Значит, и ты тоже? - Я наполовину француженка. По крови наполовину, а по характеру полностью. А французы любят вино и женщин. Я усмехнулась. Шарлотта обгоняла меня, ведь шаг ее был легче. Мне пришлось крикнуть ей в спину: - Я Мэдлайн. - Я Чарли. Не Шарлотта и не Лотта, как тебе могла представить меня моя мать, – бросила она через плечо. Мы уже дошли до ступенек, и теперь мне предстояло одолеть подъем к двери. - Чарли тебе идет гораздо больше, – с воодушевлением заметила я. Это было правдой. У нас у всех оказалась одна общая спальня, и на противоположном конце комнаты я нашла взглядом Чарли, которая с грохотом опустила свой чемодан на крошечный комодик, стоявший в изножье каждой кровати, а сама плюхнулась на постель с ногами, скрестив их, а руки закинув за голову. Я улыбнулась украдкой, когда заметила, что многие девушки смотрят на нее с недоразумением. - Пятнадцать минут на то, чтобы умыться и привести себя в порядок, – объявила монахиня, отныне выполняющая роль настоящей надзирательницы и помощницы директора Санатория, с которой нам только предстояло познакомиться, – Душевые прямо по коридору, следом за уборными. Нас собрали в общем зале, где за несколькими длинными столами накормили всех девушек праздничным ужином. Мы с Чарли на этот раз оказались рядом. Затем нам представили всех наших надзирательниц, общим числом десять, монахинь-настоятельниц и других святых матерей и сестер. Я не запомнила ни одного имени, потому что под столом Чарли гладила своими пальцами мою руку. - Как-то это глупо, – прошептала мне на ухо Чарли, – Хотеть излечить нас от любви к женщинам, заперев в окружении одних только женщин. После ужина объявили танцы и вынесли на подносах стаканы с джин-тоником. «Не так уж и плохо» – подумала я, услышав одну из популярных мелодий, донесшуюся из проигрывателя. Я хотела взять второй стакан для Чарли, но меня осадили, сказав, что дают по одному в одни руки. Я огляделась в поисках Чарли, но той нигде не было. Я загрустила. Девушки танцевали друг с другом, парочка надзирательниц тихо переговаривались в углу, попеременно бросая взгляды на чересчур громко смеявшихся или черечур весело двигающихся. Лицемерие. Я глотнула свой джин-тоник. Он оказался разбавленным. Ну, естественно. Я вздохнула. Танцевать я не любила, и хотела бы сейчас оказаться вместо этого в каком-нибудь укромном уголке с книжкой в руках. Наверное, надо было улизнуть, как и Чарли, в самом начале... Скучая, я осматривала присутствующих, пока не обнаружила Чарли, стоявшую в коридоре, подпирая стену и склонив голову. Она как-то грустно улыбнулась и снова сделала этот жест головой, приглашая меня к себе. Я вздохнула, поболтала тающий лед в стакане и, залпом допив остатки, как можно незаметнее пошла к выходу. Чем дольше я смотрела на Чарли, тем больше она мне нравилась: в распахнутом вороте рубашки виднелись загорелые ключицы, но сам покрой скрывал все формы; из-под широких штанин выглядывали мужские ботинки – поношенные, я видела потрескавшуюся кожу и вытертые части даже с большого расстояния. Она была как задорный мальчишка, со своими светлыми локонами, тонкой шеей и пронзительными глазами. Я снова утонула в них, и так бы и вошла к ней в объятия, если бы Чарли не отвела взгляд, заставив меня остановиться чересчур близко к ней. Мне стало неловко, и Чарли усмехнулась этому. Казалось, ей нравилось меня смущать. - Почему ты не на праздновании? – я поспешила начать разговор. - Нечего отмечать, – Чарли пожала плечами и развернулась в полоборота, приглашая меня следовать за ней. Мы пошли по коридору, оставляя позади несуразное веселье девушек, запертых с сегодняшнего дня и до неизвестного времени для излечения от несуществующей болезни. Чарли резко свернула направо, в другой коридор, гораздо меньше предыдущего, и не успели мы пройти и пары шагов, как она остановилась у левой двери, огляделась и, приложив усилие, плечом толкнула дверь от себя. Мы оказались на лестничной площадке, где призрачно пахло прохладой и сыростью. - Похоже, ты всё здесь знаешь. Была тут раньше? - Нет. Но я кое-что успела исследовать, пока вы там внизу наслаждались выпивкой. Чарли говорила громко, а звуки ее шагов эхом разносились по всему открытому пространству. Я шла за ней, напряженная, вспоминая Маркизу. У меня не получалось выбросить из головы ее надменную улыбку и провокационные угрозы. - Не боишься, что твоя мать может узнать... - Она приняла успокоительное полчаса назад, и теперь дрыхнет в своей спальне, – ответила Чарли, бросая через плечо быстрый взгляд на меня, – Каждый день, в одно и то же время. Я знаю ее распорядок, так что не беспокойся. Ты беспокоишься? Она была уже наверху лестницы, и теперь, развернувшись полностью, смотрела, как поднимаюсь я. - Нет, – быстро проговорила я, отводя взгляд от ее груди, напротив которой я как раз остановилась. - Вот и молодец, – улыбнулась Чарли и, протянув мне руку, быстро подтянула меня к себе. Я не успела опомниться, как ее руки сжали мою спину, а ее губы оказались в нескольких сантиметрах от моих. Я мечтала о них весь вечер, мечтала попробовать их на вкус. Я вдохнула ее аромат, который кружил мне голову наравне с ее глазами и губами, и потянулась вперед. Да, они были мягкие и настойчивые одновременно. Мои щеки начали пылать, сердце – биться слишком быстро. - Кто научил тебя так целоваться? – с веселым удивлением спросила Чарли, отодвигаясь от меня через некоторое время. - Моя подруга, – сказала я. - Хорошая подруга, всем бы таких друзей, – Чарли взяла меня за руку и повела за собой. Мы очутились в таком же коридоре, какой был этажом ниже. Я просто следовала за Чарли, слизывая ее вкус со своих губ, еще живя тем ярким поцелуем, который случился всего несколько мгновений до этого. Чарли открыла очередную дверь, и мы прошли на темную балюстраду, опоясывающую по периметру широкий зал. Я услышала голоса и музыку и осторожно подошла к перилам, стараясь оставаться в тени. Мы оказались на балконе, под потолком большой парадной залы, где все еще продолжался вечер нелепого веселья. Тогда я действительно начала так считать, и меня развеселило то, что они там, внизу, притворяются, что живут, тогда как мы с Чарли жили по-настоящему. По крайней мере, пытались. - Иди сюда, – позвала Чарли, и я обернулась к ней. Она расстегивала последние пуговицы на своей рубашке, а потом бросила ее на пол, и я увидела, что под рубашкой у нее ничего не было. Я стояла, не в силах отвести взгляд от ее маленькой груди с темно-розовыми сосками, и чувствовала, как у меня начинает тянуть внизу живота. Теперь я знала правила и, по идее, должна была тут же уйти и сдать Чарли с потрохами. Я так же знала о возможных наказаниях, но в тот момент я твердо была убеждена, что Чарли стоит всех наказаний. - Ты идешь или нет? – в нетерпении хлопнула она себя по бедрам, закончив расстегивать штаны, – Нам надо успеть до обхода. - О, мы успеем! – прошептала я, мигом сокращая отделявшее нас расстояние. Я была поймана ее губами и руками, и мое тело жаждало соприкоснуться с ее телом так сильно, что изо рта у меня вырвался стон. Чарли схватила ртом выдыхаемый мною воздух, заглушила мой голос и потянула меня за собой вниз.