Untitled

      Неизбежного не произошло. Это была не та комната. Мысли сразу вернулись в настоящее, и я с интересом принялась оглядывать помещение. Мне было еще сложно перерабатывать увиденное, потому что частично проявившийся страх теперь совершенно исчез, уступая место другим чувствам: облегчению и удивлению. Значит, чердак разделен на несколько отдельных отсеков. Я не знала, где расположен кабинет миссис Белл — я ни разу там не была — и не имела понятия, как далеко данное помещение от того места, где были вчера мы с Чарли. Возможно, это прямо за одной из стен, и Маркиза все это время подслушивала нас. А может, и нет. Я кинула на неё быстрый взгляд — она смотрела на меня с ожиданием.       В комнате были грязно-голубые обои, широкое окно на самой длинной стене, и два узких на левой, ближайщей к нам. Всё её пространство действительно занимали книги. На разномастных стеллажах они лежали или стояли в два ряда, на полу и на подоконниках — неровными башенками. Они были разной степени новизны и разной тематики. Я увидела словарь латинского языка, «Гордость и предубеждение» и «Метафизику» Иммануила Канта. Оглядывая всё это богатство, я невольно задержала дыхание. А потом чихнула. — Начнем с уборки - в миг отозвалась Маркиза, - Надо будет избавиться от пыли как можно быстрее. Завтра принесут кушетки для чтения и твой письменный стол. Думаю, его поставим в углу у большого окна. Я вопросительно оглянулась на неё. Маркиза мягко улыбнулась: — Я предлагаю тебе работу библиотекаря, а не свинопаски. — Почему? — Что — почему? — Что вы хотите взамен? — Ты сказала, что любишь читать, и в чемодане твоем книг было больше, чем всего остального. — Не слишком много разрешенных предметов личного пользования можно было привезти с собой. — Это правда. Многие девушки привезли личные фотографии, модные журналы, шитье или вязание. Я считаю, что каждый заслуживает заниматься тем, что ему нравится. Особенно, если это не приносит вреда. Ты любишь книги, знаешь им цену. Надеюсь, здесь найдется парочка десятков, которые ты еще не прочитала, — она огляделась по сторонам, — Кстати, для начала надо будет составить классификационную систему. — Мы что, каталогизировать тоже будем? — В комнате не более тысячи книг. Давай отделим художественную литературу от общеобразовательной и начнем с неё. Думаю, она будет наиболее популярной среди девушек. Её и каталогизируем. Остальное доделаешь уже при открытой работающей библиотеке. Идет?       Я задумалась. Я уже согласилась на две недели в компании с Маркизой. А теперь она предлагала мне и дальнейшее сотрудничество. Хотела бы я провести полагающийся мне санаторный срок, работая в библиотеке? Вполне возможно. Будет ли мне здесь слишком одиноко? Не исключено. Чарли утверждала, что ни к кому не привязана. Может, это и был выход? — Идет. — Вот и прекрасно. Не волнуйся, я помогу тебе с отделением годных книг от тех, которым не место в нашей библиотеке. Но для начала займись-ка уборкой.       Я принесла веник и подмела всю комнату. Затем сходила за шваброй и ведром и вымыла полы. Маркиза в это время открыла все окна, чтобы прогнать застоявшуюся пыль. Она так же сняла старые занавески, оставив лишь кружевную тюль. Когда полы высохли, я подошла к ближайшему шкафу и стала разглядывать корешки книг. «Сестра Кэрри», «Сага о Форсайтах», «Красное и черное», «Унесенные ветром». Я помню, как читала про Скарлетт и раздражалась ее характером и позицией «Я подумаю об этом завтра». Я улыбнулась, вытащила книгу из оков соседских произведений, и открыла на середине. — Мэдлайн? — ворвался мне в уши голос. Я встрепенулась и отложила книгу в стопку годных — Я разрешу взять тебе одно понравившееся произведение, если ты будешь работать в нужном темпе. Если же нет, то, возможно, после ужина тебе снова придется вернуться сюда.       Я посмотрела на нее, желая убедиться в серьезности намерений. Взгляд был строгий, но не злой. И короткий: вот она уже снова смотрит на книги и перебирает их — вытаскивает с полок, читает название и быстро решает, где место данной книге. Если она годна, то она берет второй рукой другую книгу и проделывает ту же несложную операцию. Если и вторая пригодна — отступает от своего стеллажа, идет к книжному шкафу и помещает обе книги на полку.       За ужином Чарли спросила, на что меня подсадила её мать, и я рассказала ей про библиотеку. Она удивилась, но никак не прокомментировала мои слова. Больше она об этом не спрашивала.       Надо сказать, что две недели пролетели незаметно. Я занималась непыльным — ну, это, правда, с какой стороны посмотреть — делом в компании с интеллигентным человеком, обсуждая сюжеты любимых и интересных книг, детально прописанных героев, необычности их поступков, объем выпавших на их долю приключений.       Каждое утро я поднималась на второй этаж, проходила мимо стола миссис Бэлл, здоровалась с ней и карабкалась вверх по лестнице — не винтовой, а двухпролетной. В двенадцать (вместе с письменным столом и двумя кушетками в библиотеку принесли и закрепили на одной из стен часы) я спускалась вниз на обед, и поднималась обратно сразу после. В начале второго приходила Маркиза, и некоторое время — обычно не больше пятнадцати минут — проверяла проделанную мной за утро работу. Сверяла по списку отобранные мной книги, принимала решения в спорных местах (либо я не знала сюжет, либо не помнила точно, и тогда я ставила вопросительный знак напротив названия. Впрочем, неоднозначных книг было мало).       Если она встречала в списке любимую книгу, то с восторгом комментировала радость от её наличия в нашей библиотеке, и я эту радость разделяла или нет, если тоже читала указанное произведение. Если я никогда не слышала о названии, или моё мнение кардинально не совпадало с её, она садилась на кушетку или на мой стол, или прислонялась к подоконнику и пыталась найти в тексте особо нравившийся ей отрывок. И читала его мне вслух, чтобы меня переубедить. У нее был красивый, хорошо поставленный голос, и иногда я настолько заслушивалась, что теряла сюжетную нить и просто наслаждалась им. Потом, когда она останавливалась, мне приходилось вяло кивать и соглашаться, что отрывок был прекрасен. Мы еще немного обсуждали описанные темы, или жизнь автора, а потом возвращались к работе.       Часам к трем Маркиза открывала одно из окон — самое дальнее от того места, где в тот момент находилась я — зажигала сигарету и курила. Свежий холодный воздух проникал в комнату, шелестел страницами раскрытых книг, подвывал между полками в особо ветреных порывах. Я вдыхала запах сосновых иголок и дыма её сигарет. Маркиза почти всегда курила спиной к окну, и взгляд её был расфокусирован.       Она ничего не говорила в такие моменты, и, казалось, была особенно задумчива. Я не мешала ей. Иногда я двигалась от шкафа к шкафу, и она моргала, вздрагивала и будто бы приходила в себя. Я оборачивалась к ней, и тогда она коротко улыбалась и отворачивалась к окну.       Я гадала, о чем она могла думать. О Шарлотте, или о своем побеге от мужа? Хотелось ли ей вернуться в замок де Клермон-Ферранов? Устраивала ли её теперешняя жизнь в постоянной, изнуряющей борьбе с тем, что ты не можешь изменить — с человеческой природой?       Нет, я не забыла о том, что рассказала мне про неё Чарли. Но в эти моменты, когда маска Маркизы спадала, когда со стороны она казалась обычным человеком, моё сердце теплело. Может, я изначально тянулась к ней просто потому, что она напоминала мне кое-кого, а может, я стала понимать, что она тоже словно о ком-то тоскует. Или о чем-то. Она была человеком, с человеческими чувствами, сложностями в принятии решений, со своими стремлениями и желаниями. И она имела право быть счастливой. Как и каждый из нас.       По окончании вечера второй пятницы стало понятно, что мы слегка не успеваем, и Маркиза попросила меня остаться и помочь ей и в субботу после обеда. Обычно по субботам мы работали только утром, но здесь я не смогла отказать. Объявление об открытии библиотеки было повешено в столовой и общей гостиной еще в прошлое воскресенье, и многие девушки с нетерпением ждали назначенного дня.       Я привыкла к этим тихим, спокойным часам, к Маркизиному курению в окно, к запаху старых книг. Даже к своим пульсирующим пальцам, постоянно контачившим с пылью, к сухой коже на них, к чесавшимся время от времени глазам.       Волнение от того, что завтра всё закончится, сказались на моем аппетите. Я похлебала супа с лапшой, поковыряла мясной гуляш, и, выпив стакан сока, отправилась обратно в библиотеку. Там почти всё было готово, и я ещё раз прошлась по рядам, довольно оглядывая аккуратно расстравленные по полкам шкафов книги. Оставалось разобрать последний шкаф. Сверху в нем было четыре полки, а снизу — двухстворчатое отделение, куда мы складывали временно не прошедшие классификацию или цензуру книги. Я открыла дверцы и склонилась над стопками книг. Мой взгляд лениво скользнул по названию верхней книги. «Колодец одиночества». Я задумалась над красотой метафоры. Я подумала, что, может, человеку всё-таки свойственно быть одиноким? Что, вероятно, человек должен через многое проходить один, чтобы стать более совершенной версией себя. Другие люди появляются в твоей жизни в какой-то определенный момент по той или иной причине, для тех или иных целей. Некоторые задерживаются и помогают преодолеть особо тяжелые времена, и такие люди ценны. Я таких никогда не встречала.       Что-то громко стукнуло о стекло. Я выпрямилась и оглянулась на окна — наползли тучи и поднялся ветер. Он разговаривал с деревьями: «Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!» — неслось в одну сторону. «Ш-ш-ш-Ш-Ш-Ш-Ш! — эхом вторили они со всех сторон. Где-то в углу скрипели доски. Было холодно, и я пожалела, что не захватила кофту с длинным рукавом.       Одиночество и холод, словно вырванные порывом ветра из глубины моей души, заставили меня вздрогнуть. Я протянула руку и взяла с полки книгу. Новая, и переплет ещё пахнет кожей.       Я открыла книгу на первой попавшейся странице. Пробежалась глазами по строчкам и остановилась. Здесь, между полками шкафов, света было недостаточно. Возможно, мне показалось…       Я подошла к окну и села на одну из бархатных кушеток. Раскрыла книгу на том же месте и стала читать. Краска прилила к моему лицу, а вскоре сердце стало биться часто, и закружилась голова. Мысли уносили меня далеко, туда, где жила влюбленная в Анжелу девушка Стивен. — Что ты читаешь?       Я подскочила на месте. Не знаю, кого, кроме Маркизы, я ожидала увидеть перед собой, но её появление застало меня врасплох. Я не смогла прочитать выражение её лица, но ничего хорошего оно не сулило. Я знала, что провинилась, потому что читала запрещенную литературу.       Я протянула ей развернутую книгу, и она, взяв её двумя руками, вдруг присела рядом со мной и склонилась над текстом.       Я заметила, что её юбка и перчатки был в тон тучам за окном — темно-серые с серебристым отливом.       Маркиза, видимо, не знала, о чем книга, раз решила, что мы сможем поделиться впечатлениями о ней друг с другом. Я следила за ней, не отрываясь, а она продолжала сидеть, склонив голову, и я видела, как бегали по строчкам её глаза. Я боялась дышать слишком громко, или задержала дыхание, засмотревшись на локон светлых волос, красиво уложенных над ухом.       Чуть повыше, над виском, у границы шляпки торчала шпилька. Я схватилась руками за край кушетки. Бархатный ворс ершисто уколол мне ладони. Моя спина была прямой, как железный кол.       А потом…       Маркиза опустила руку сверху на мою, словно бы подбадривая. Она сделала это автоматически, не отдавая до конца отчета, потому что мы обе вздрогнули от прикосновения. Оно длилось дольше, чем могло быть — я осознала это тогда, когда она, наконец, убрала руку.       Капли дождя ожесточенном долбили по окнонному стеклу, или прямо мне мозгам. Они были единственным звуком в помещении, и единственным напоминанием о том, что прошло совсем немного времени.       Я подняла на неё глаза. Она смотрела на меня, слегка улыбаясь, как будто бы уверяя, что все хорошо. Улыбка доверительная, располагающая к себе — раньше такой не было. Но я поняла это потом, а сначала — то, что и рука была теплая, через эту шелковистую ткань. Как долго она была прижата к моей руке, чтобы я почувствовала это тепло? Как долго мы сидели рядом, что я смогла ощутить жар? Ощутить и не понять, то ли он пошел по моему телу, то ли по телу Маркизы, а я просто почувствовала его?       Эта близость, закрепленная пожатием руки, была чересчур откровенной. Слишком много барьеров было сломлено, слишком много границ перейдено одновременно. Я поняла, что не смогу с этим справиться. Маркиза никогда не станет для меня прежней. Она не просто коснулась меня, а словно бы передала что-то, какую-то невидимую энергию, знание, часть себя. Это пошло по коже, впиталось, распространилось внутри, захватывая все больше и больше, заявляя свои права, подчиняя, парализовывая. — Простите… — у меня пересохло во рту, будто кто-то накрошил туда сухих осенних листьев и заставил жевать, — Мне что-то нехорошо. Могу я идти?       Я прятала взгляд, но его словно тянуло магнитом. Краем глаза я заметила, как откинулась к стене Маркиза, как вздохнула и будто бы расслабилась. — Конечно. Ты свободна.       Она ничего больше не добавила и не спросила. Будто знала. О Господи, я даже не хотела продолжать домысливать это!..       Я вскочила на ноги и понеслась к двери. И только закрыв за собой дверь, перестала слышать дождь. Я дотронулась пальцами до своих щек. Они горели огнем.       А потом пришли все эти мысли, и у меня закружилась голова.       Я не помню, как спустилась по ступенькам. Кажется, я держалась за стены, а перед глазами всё плыло. Я не понимала, выдумала ли реакцию Маркизы, или она в действительности была такой, какой показалась?       Я увидела Чарли, идущую в столовую, и окликнула её прежде чем подумала, зачем я это делаю. Она повернула голову, и ее взгляд, быстро скользнув по мне, стал озадаченным. Я схватила её за руку и потащила в единственное место, которое пришло мне в голову — каморку, где хранились швабры и тряпки. Не знаю, что бы я сделала, если бы дверь оказалась заперта — вырвала замок с корнем, наверное. Но мне повезло. Чарли говорила что-то вполголоса, пока мы шли: что на мне лица нет, и что-то еще. Но на самом деле, она не очень-то протестовала. Такая уж она была.       Я поставила ееё к стене и, опускаясь, рывком потянула вниз её штаны. Раздался треск ткани и ниток. Чарли выругалась. Я посмотрела на неё снизу. Она не была похожа на мать. Этого мне и надо было. Я хотела, чтобы лицо Маркизы, стоящее у меня перед глазами, с этой её странной улыбкой и блеском в глазах, исчезло. Я стала читать про себя молитву об усмирении душ — ту, которую мы читали в столовой каждое утро. Я закрыла глаза. Лицо Маркизы никуда не ушло. Я вдохнула запах Чарли, и занялась любовью с Маркизой.