Когда зажгутся фонари (рабочее)

Луна повисла в небе прямо над кухонным окном, и проникавшего в него тусклого света было достаточно, чтобы не включать пыльную лампу, висящую под самым потолком. Сидевший на широком подоконнике Какаши повертел в руках чашку с остатками чая и, спрыгнув вниз, поставил ее на краешек стола. – Словом, больше прятаться от Гая я не могу, и в ближайшее время меня ждет новое идиотское соревнование. Обито равнодушно моргнул единственным, не прикрытым черной повязкой глазом. Он сидел на невысоком табурете, оперевшись спиной о стену и уложив плохо гнущуюся правую руку на стол возле собственной не тронутой чашки. Его наполовину изуродованное лицо в лунном свете казалось нелепой восковой маской, и ни один мускул не дрогнул на нем за все время разговора. Вернее, монолога. Потому что говорил лишь сам Какаши, прерываясь иногда за тем, чтобы послушать гулкую тишину. – Да, забыл сказать, твоего родственника, Итачи, повысили до капитана, и он больше не в моей команде. Впрочем, ты, должно быть, уже слышал об этом. На собрании клана или… Он умолк. Интересно, посещает ли еще Обито такие собрания, или там решили, что потерявшему глаз искалеченному бывшему шиноби там не место. Можно было бы спросить об этом, но Хатаке знал, что все равно не услышит ответа. Обито не разговаривал с ним почти семь лет. С того самого дня, когда погибла Рин. На самом деле Какаши не знал, говорил ли он вообще – хоть с кем-нибудь, потому что в его присутствии Обито за все время так ни разу не проронил ни звука. Семь лет молчания. Две попытки самоубийства. Первую Обито совершил в больнице и только поэтому остался жив – его откачали. Невольным свидетелем второй оказался сам Какаши. Когда узнав о его внезапной выписке, вдруг почувствовал смутно знакомую, скребущую меж ребер тревогу. Ноги сами принесли его к дому Обито, по старой привычке он влез в окно и увидел в дверном проеме висящее дергавшееся в предсмертных конвульсиях тело. От охватившего ужаса мгновенно взмокла спина, на несколько секунд Какаши замер не в состоянии шевельнуться, только невероятным усилием воли он смог заставить себя двигаться и, запустив сюрикен, чтобы перерезать веревку, бросился вперед, подхватывая на руки едва живого друга. После того как Обито откашлялся, судорожно и жадно глотая воздух, и его синеватое лицо, наконец, порозовело, на смену всепоглощающему страху пришла слепая ярость. Схватив Обито за грудки, Какаши ударил его, ударил еще и еще несколько раз, пока у того кровь не пошла носом. – Не смей, – в бешенстве стиснув зубы, шептал он, – слышишь, Обито? Можешь сколько угодно игнорировать меня, играть в молчанку, но это… Не для этого Рин отдала свою жизнь! Брызги крови алели на перекошенном лице Обито, впившегося в Хатаке стеклянным ненавидящим взглядом. Он так ничего и не сказал, но в итоге напоминание о Рин подействовало. После этого Какаши стал навещать его по вечерам после миссий. Не слишком часто: три-четыре раза в месяц. Но достаточно для того, чтобы дать понять – он не оставит Обито одного. Никогда. Учихе не оставалось ничего, кроме как смириться. После трех лет таких визитов, он начал угощать Какаши чаем. Где-то в соседней комнате часы глухо пробили полночь. Копирующий ниндзя вздрогнул и мотнул головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания. – Пожалуй, мне пора. Он легко запрыгнул на подоконник. В этот момент Обито подскочил со своего места и нечаянно смахнул со стола обе чашки, звук бьющейся посуды сотряс маленькую кухню, и в разные стороны полетели осколки вперемешку с мутными брызгами. Показалось, или Какаши действительно услышал едва слышное: «черт»? Он развернулся и увидел, что, растерявшись, Обито наступил босой ступней прямо в лужу с осколками и скривился от боли. Ничего не сказав, Какаши спустился вниз и подхватил его, терявшего равновесие. Опираясь на чужую руку и припадая на правую, искривленную из-за неправильно сросшихся костей ногу, Обито зашагал в комнату. И в ней пришлось все-таки зажечь свет. Какаши наклонился, чтобы помочь другу сесть на кровать. – Обито… – позвал он и умолк. Его лицо оказалось прямо перед ним, хмурое, недовольное, но без обычного, ставшего уже нормой выражения безразличия. Такое странно живое. Какаши не удержался и провел по гладкой стороне кончиками пальцев. Кожа была теплой и неожиданно мягкой. Обито вздрогнул, но не отстранился, только лишь вопросительно посмотрел в ответ. Хатаке скользнул большим пальцем по бескровным сухим губам и сглотнул. Он непременно решился бы поцеловать их сейчас, если бы не его натянутая до самых глаз тряпичная маска. Момент был упущен, и едва ли не в первый раз в жизни Какаши пожалел, что носит ее. – Приподними ногу, – он отвернулся и присел на корточки, - я помогу тебе. Хорошо, что походная аптечка была с собой. Тщательно смыв кровь дезинфицирующим раствором, Какаши заметил застрявший в пятке небольшой осколок. – Потерпи немного, – и он осторожно поддел его пинцетом. Обито тихо простонал. Пришлось поковыряться в ранке, чтобы извлечь инородное тело, плотно засевшее внутри. – Вот и все, – произнес Хатаке. Отложил пинцет, разорвал упаковку стерильного бинта. Обмотал им ногу плотно, но не чересчур, чтобы не передавить кровоток. Завязав узел, Какаши обрезал кунаем концы и поднял голову: – Утром нужно будет сменить повязку. И осекся. Обито не ответил, конечно, но дело было не в этом. Его лицо снова стало непроницаемым, бесстрастным, единственный глаз смотрел будто сквозь, и всем своим видом Учиха давал понять – чтобы он, Какаши, ни делал, как бы ни пытался загладить свою вину, прощения ему не видать как своих ушей. Единственное, на что ему следует рассчитывать – это холодное молчаливое презрение. И когда осознание этого настигло, в груди стало расползаться едкое как кислота чувство обиды. Громко захлопнув аптечку, Какаши убрал ее обратно в подсумок. – Ты мог бы хотя бы поблагодарить меня, – вырвалось у него невольно. Обито продолжал сидеть, безразлично пялясь в никуда, не соизволив даже взглянуть на него. Тогда Какаши чуть приподнялся, чтобы их лица вновь оказались вровень. – Ничем тебя не пронять, да, Обито? – проговорил он и снял с себя маску. Сработало безотказно. Равнодушная физиономия Обито вытянулась, бровь дернулась вверх, от удивления приоткрылся рот. Чем немедленно воспользовался Какаши, поцеловав тонкие чуть подрагивающие губы. Тот встрепенулся, отодвинулся назад, отстраняясь. – Если захочешь, чтобы я перестал, просто скажи мне об этом, – прошептал Какаши, упираясь ладонями в чужую грудь, и медленно, но властно заставил опуститься Обито на подушки. Он навис над ним и снова поцеловал, на этот раз проникая в рот языком, от чего Обито дернулся и отвернул голову, но Какаши не думал останавливаться и принялся вылизывать шею, там где под тонкой изъеденной мелкими полосками шрамов кожей едва заметно бился ставший неровным пульс. Рукой он задрал футболку с широким воротом, обнажая бледный впалый живот, собираясь пройтись по нему языком и прочувствовать каждую мышцу, но тут Обито стал сопротивляться, попытался отпихнуть его от себя. Тогда Какаши поймал его руки и заломил за голову, одновременно усаживаясь на бедра и вдавливаясь всем телом. Может, это было не слишком справедливо по отношению к ставшему инвалидом Обито, но теперь моральная сторона вопроса его не слишком заботила. – Скажи, чтобы я отпустил тебя, и я это сделаю, – проговорил он. Так хотелось вновь услышать его голос, но Обито лишь дернулся под ним, не издав ни звука. – Ну же, скажи мне перестать. Как иначе мне узнать, чего ты на самом деле хочешь? И желая как следует его разозлить, Какаши, все еще удерживая заломленные руки, стал расстегивать на штанах Обито ширинку. В черном, сверкнувшем, как крупный оникс на солнце, глазу зажегся ярко-красный огонек шарингана, что, впрочем, вызывало у Какаши лишь усмешку. Он тут же сдвинул свой протектор на лоб, и два кроваво-алых зрачка встретились друг с другом. – Шаринган здесь тебе не помощник, но я очень рад, что ты узнаешь, что я собираюсь с тобой сделать еще до того, как это произойдет, Обито. С этими словами он снова накрыл его губы. *** Ночь выдалась жаркой и страстной. После долгих изнуряющих ласк Какаши все-таки взял Обито и дважды довел до пика. И пусть ему так и не удалось заставить Учиху заговорить, но слетавшие с его губ приглушенные хриплые стоны грели душу ничуть не меньше.