Концерт

Листва шелестела жалобно. Кружилась у самой земли оранжевыми вихрями, царапала иссохшими краями тротуар, словно пытаясь зацепиться, удержаться. Но холодный осенний ветер взвивал опавшие остатки жизни и гнал прочь. В глубине парка Синдзюку на спинке обшарпанной старой скамьи сидел Такао и вертел в руках широкий глянцевый билет. Билет на всемирно известную Кэтрин Де Кроц, хотя сам Такао впервые услышал это имя не больше недели назад. Но, похоже, запомнит теперь надолго. *** Ранее. В столовой всегда стоял беспрерывный галдеж. Учащиеся приходили, толпились около прилавка, тыкали пальцами в и без того заляпанное стекло, хранящее на себе сотни отпечатков местных учеников, затем оплачивали свой обед парой измятых купюр и кучками радостно-оголодавшего поволжья разбредались по огромному залу в поисках свободного столика. За одним из таких столиков, подальше ото всех, Мидорима невозмутимо перелистывал страницы книги. Он всегда приходил сюда в числе первых, занимал самое удобное и уединенное — насколько это вообще возможно в школьной столовой — место и нагло ждал, пока шустрый и проворный Такао отстоит в очереди, нагрузит два подноса едой и, будто опытный официант, маневрируя между столами, стульями и школьниками, размахивающими руками, доставит заказ в самый дальний угол зала. А потом, конечно же, снова задаст свой любимый вопрос: — Шин-чан, что такого страшного произойдет, если я разочек останусь у тебя на ночь? — интересовался Такао, с аппетитом голодного хомяка уплетая онигири и пытаясь натянуть поверх набитых щёк фирменную уличающую ухмылку. Такао знал, как эта ухмылка действовала на Мидориму. По крайней мере, раньше. Ещё месяц назад, когда под предлогом остаться в зале после тренировки для уборки, Такао улыбался так же, а потом зажимал Мидориму в кладовой, нырял ловкими пальцами под вымокшую футболку и притягивал ближе к себе, царапая ногтями, готовый располосовать влажную кожу, пробраться прямо внутрь Мидоримы. Как можно глубже. Просто не мог удержаться. Мидорима в такие моменты ругался сквозь зубы, говорил, что их рано или поздно обязательно кто-нибудь заметит. Он держался ровно двадцать секунд — Такао удалось однажды засечь, — а потом сдавался, очевидно, стремительно теряя здравый рассудок. Когда Такао прижимался стояком к его бедру, тот цеплялся за его майку до треска ниток и вонзался в губы почти с остервенением, забираясь под резинку его шорт. И от этого сносило крышу. Такао налегал на Мидориму всем телом, нетерпеливо толкался в его кулак, вгрызался в его плечо, дышал запахом подросткового пота и гормонов и вскоре кончал прямо на его футболку. И сам Мидорима от неумелых прикосновений Такао, от сбивчивых рваных движений его руки в своих шортах кончал следом — быстро и много. А потом Мидорима обязательно восстанавливал своё имя хриплым упрекающим «опять я весь грязный из-за тебя». Такао всегда давил смешок в ответ и обнимал Мидориму, уткнувшись носом в ключицы и навалившись на него, словно ватная обмякшая кукла. Это были те редкие минуты, когда Такао совсем не хотелось говорить. И он знал, Мидорима по-своему ценил их. Возможно, поэтому и позволял раз за разом вытворять подобное. Пока однажды Такао не захотелось большего. Пока он не опустился перед Мидоримой на колени прямо в школьной душевой. Наблюдая, как Мидорима то и дело прикрывал глаза, вжимался лопатками в стенку кабинки, часто дышал ртом, пытаясь ухватить хоть немного воздуха, но вокруг лишь пар, который давил со всех сторон слишком сильно и горячо — опьяняюще, что даже перед глазами Такао всё начинало плыть. А потом раздевалку не влетел Мияджи, забывший в спешке какой-то очень важный конспект. Такао исчез в кабинке напротив, как блик — мгновенно. Мидорима наверняка даже не успел ничего сообразить. Торопливые шаги приближались, как ураган, от которого поможет спастись только чудо. Такао почти с ужасом наблюдал эту картину и не был уверен даже, рад ли он, что у его глаз есть способность видеть всё вокруг. Мияджи остановился, посмотрел налево, затем — направо и увидел лишь две голые задницы, владельцы которых стояли застывшими статуями. В ту секунду оставалось только молиться, что самый суровый и беспощадный семпай не заметит, как из кабинок подозрительно — как от морозильника — тянуло холодом. После того случая на подобные занятия в общественных местах Мидоримой было наложено строжайшее табу без права обжалования. И это повлекло за собой последствия. — Шин-чан, тебе не кажется, что мы слишком долго не оставались наедине? — улыбался Такао, стоило им оказаться за пределами школьной территории. Такао начал настойчиво приглашать Мидориму к себе и точно также напрашиваться в гости к нему, начисто игнорируя тот факт, что словосочетания «Шин-чан» и «гости» не существует по одному из законов Вселенной. Мидорима отвечал «нет», а когда спустя полчаса недовольный бубнеж над ухом впервые довёл его до белого каления, Мидориму как осенило. И с тех пор он пресекал любое нытьё Такао простым заданием: тот сможет прийти в гости к Мидориме, если выиграет у него один на один, напишет быстрее тест по химии, перечислит все разновидности бактерий по увеличению скорости их размножения. Такао тогда кинул обиженное «совокупление бактерий тебе нужнее своего собственного» и пошёл изучать учебники биологии, в которых бесконечными таблицами приводились примеры интенсивности деления клеток. От предложения посоревноваться в знании английского Мидорима отказался. «Ко мне в дом — по моим правилам» — гордо заявил он, бессовестно переделывая на свой лад известную поговорку. Мидорима явно получал от всего этого какое-то странное, садистское удовольствие. Почему — Такао не знал, да и не очень-то пытался понять. В голове Мидоримы действовали свои принципы, рамки и законы, вникнуть в которые был способен только такой же стукнутый, как и он сам. Но Такао стукаться пока не хотел. Должен же остаться в их скромной компании хоть кто-то относительно здравомыслящий. Поэтому Такао продолжал гнуть своё, отчаянно веря, что только ему будет позволено услышать, как скорлупа непробиваемого отстраненного Мидоримы захрустит под натиском его очарования. А пока поддавался их новой игре и лишь наблюдал за необъяснимой реакцией Мидоримы. На его голове не шелохнулся ни один волосок. Мидорима невозмутимо наколол на вилку кусочек огурца, обмакнул в соус и, сунув в рот, зажевал не спеша, с наслаждением. — Я позволю тебе переночевать у меня, — проглотив, заговорил он, — если достанешь два билета на концерт госпожи Де Кроц. Мякоть сладкого перца хрустнула под вилкой и тоже исчезла за рядом белых зубов. — Кого? — переспросил Такао и на этот раз даже застыл весь во внимании. — Кэтрин Де Кроц, — спокойно повторил Мидорима. Такао непонимающе вскинул брови. Подумал немного. Кивнул в пустоту — заранее принял новое странное задание. — Ага, ну, хорошо, — сказал он. — А теперь объясни, пожалуйста, кто это. После тех слов, Такао старательно колошматил задыхающегося Мидориму по спине, очень надеясь на две вещи: что чёртов кусок рыбы провалится, куда надо, а через минуту на пол не рухнет двухметровый труп; и что в столовую не зайдут семпаи, особенно Мияджи. Иначе за попытку убить аса баскетбольной команды Шутоку, труп может упасть поменьше — около ста семидесяти шести сантиметров. Сто семьдесят семь — если чёлку не причесывать и оставить топорщиться, куда ей вздумается. Десятью минутами позже, в мужском туалете, Такао покорно держал свою сумку, сумку Мидоримы и увесистого керамического енота, слушая возмущенно-оскорбленную тираду о великой исполнительнице, сумевшей объединить в своих композициях бессмертную классическую музыку и безукоризненно исполненную оперу. У Такао бы в тот момент глаз задёргался от ужаса, если бы мог. Но глаз тоже боялся, притом не столь Мидориму, сколь даже мысли о том, как будут звучать вместе две самые — по мнению Такао и остальных нормальных людей — слухораздирающие вещи. И вообще, не обвалится ли зал от такого сочетания. В тот вечер Такао ответственно прошерстил интернет в поисках более подробной информации о богине музыки, которая, по отзывам знатоков, всегда передаёт в своих композициях неугасающее чувство отважной неукротимой любви, нежности и доверия, и очень скоро был эрудирован в этой области ничуть не хуже заядлого поклонника. Правда, через неделю, весь этот хлам уже испарится из головы, а до того момента Такао отчаянно будет пытаться достать билеты. Которые, как оказалось вскоре, не так просто найти. — Послушай, Шин-чан, на сайтах всё раскупили в первые полтора часа, — задумчиво сообщил Такао, старательно прокручивая педали, которые вязли во влажном осеннем воздухе. — Знаю, — расстроенно отвечали из-за спины. — Я тут уточнил, в общем, можно перекупить с рук, но это в несколько раз дороже. Ты уверен, что оно тебе прям так необходимо? Такао спиной почувствовал холодное касание уничтожающего взгляда, будто ему меж лопаток приставили дуло пистолета. Он передёрнул плечами. Пожалуй, стоило подумать лучше, прежде чем говорить. — Придётся пожертвовать новыми кроссовками, — вдруг рассудил Мидорима. Сдержано и спокойно, словно не копил полгода на обалденные белые Джорданы. У Такао нога с педали соскочила. Прямо в лужу, забрызгав черные форменные брюки. Он изумлённо обернулся. — Шин-чан, что ты сейчас сказал? — Такао уставился на Мидориму, как на редкий музейный экспонат, который неведомым образом исчез из хранилища и возник посреди центральной городской площади. — Что слышал, — отозвался Мидорима. — Я полтора года ждал её приезда в Японию. Такао пялился на Мидориму огромными глазищами. Мидорима и раньше мог удивить своими неожиданными выкладками, а теперь Такао казалось, что самое время надеть бронежилет и принять защитную стойку. Мало ли — атака пришельцев. Захват разума и всё такое. Такао недоверчиво покосился на тоскливое бледное лицо. Нет, сегодня Мидорима не опасен. Скорее уж беззащитен. — Почему не забронировал билет заранее? — спросил Такао с сочувствием. Мидорима нахмурился и, поправив очки, отвернулся. — Я даже представить не мог, что у неё столько почитателей в нашей стране, — объяснил он смущённо, — планировал купить билеты на следующий день после открытия продаж, чтобы не пропускать тренировку, но… — Но всё раскупили за полтора часа… — Да. Такао тяжело вздохнул. Мидорима смотрел в сторону горизонта, и Такао отчетливо видел его поджатые губы. Полтора года ждать прибытия какой-то исполнительницы и даже отказаться от покупки новой пары кроссовок ради её концерта — должно быть, такое событие можно смело ставить в один ряд с гороскопоманией. — Слушай, — начал Такао решительно. — Я не уверен, что Мияджи-семпай одобрит пренебрежение баскетболом ради… — Такао замолк, прикусил язык, хотя Мидорима и так не отреагировал на его речь. — Ну, в общем, ты же знаешь, я откладывал на ту навороченную акустическую систему. Я куплю тебе этот билет, ты купишь себе кроссовки, и все будут счастливы. Мидорима так и сидел в рикше, как восковая статуя — неподвижно. Лишь ветер топорщил несколько прядок на макушке. — Я хотел, чтобы ты пошел со мной, — тихо пояснил Мидорима. Такао как к воздуху приклеило, словно кислород вокруг уплотнился, сжался, как скафандр. — Шин-чан… — с ужасом просипел Такао сквозь ком в горле. — Шин-чан, ты ведь… То есть, я не… Блин, Шин-чан, — невнятно проговорил он. — Ты слушаешь преимущественно тяжелую музыку, я в курсе, — помог ему Мидорима. — Я слушаю исключительно тяжелую музыку, — уточнил Такао, едва придя в себя. Мидорима прикрыл глаза, опустил голову, вздохнул почти неслышно, а следом серьезно посмотрел на Такао. — Помнишь, два месяца назад ты сказал, что хочешь проводить со мной больше времени? — спросил он. Такао всматривался в зелёные, глубокие, удивительно-зелёные и удивительно-глубокие глаза внимательно и настороженно. — Помню, — ответил он. — А помнишь, что было после этого? — продолжил Мидорима. — После этого я стал твоим парнем. — Далеко взял, — поправил Мидорима. — Вспомни разговор на набережной. Такао задумчиво уставился в небо, откапывая среди десятка важных совместных дней один конкретный. Тогда только-только разгулялась настоящая летняя жара, солнце пекло нещадно, плавило асфальт, иссушало траву, листву и к вечеру оставляло после себя сухой раскалённый воздух, как дыхание огненного дракона. В тот день Такао изнывал от жары, хлебал воду, будто ихтиандр, снова ныл и жалобно стонал, но продолжал упрямо таскаться вместе с Мидоримой из одного магазина в другой в поисках талисмана. А когда нашёлся-таки посреди июня десятисантиметровый новогодний олень, Такао не выдержал и утащил Мидориму в восточную часть города. Тогда они первый раз выбрались на набережную, чтобы просто погулять по прибрежным окрестностям и остыть на прохладном морском ветерке. Только это спасало от изнуряющей жары на улице. Дома, под кондиционером, никто из них сидеть почему-то и не думал. — Я помню трехчасовой курс лекций, если ты об этом, — вернувшись в реальность, передразнил Такао. — Об этом. — Ты тогда много раз повторял, что лишняя компания тебе не нужна, но если уж я так конкретно к тебе прилип, ты, так и быть, потерпишь. — Именно, — кивнул Мидорима, — а еще я говорил, что прошу кого-то о чем-то в очень редких случаях. Теперь нахмурился Такао. — Да-а, было такое… — недоверчиво протянул он. — Так вот, — многозначительно произнес Мидорима. — Для меня это важно: я хотел попросить тебя пойти со мной на концерт. Мимо по пешеходной дорожке промелькнула ребятня на велосипедах. Один парнишка едва не залетел в лужу и не окатил Такао водой. Пронесло, хотя Такао не обратил на это никакого внимания. Он молчаливо пронизывал взглядом Мидориму, сам теперь больше похожий на окаменевшую фигуру, часть единой композиции вместе с ним. — Шин-чан, я же… — Ты слушаешь исключительно тяжелую музыку. — Нет… — выдохнул Такао отрывисто, будто его сердце только что забилось вновь. — Я ведь практически не способен тебе отказать. Но это… Я же прямо там откинусь. Ласты склею — и дело с концом. Нет, я, конечно, мог бы попытаться проникнуться этими воодушевлёнными высокочастотными неразборчивыми иностранными воплями, но кровь из ушей кто мне остановит? Кроме того… — Такао… — оборвал его Мидорима. Такао замолк сразу же, хотя в голосе Мидоримы не было ничего, кроме терпеливой просьбы выбирать выражения. — Прости, Шин-чан, — прошептал он. — Прости, правда, я всё понимаю, но такое… Можешь требовать взамен всё что угодно, но только не это, ради всех баскетбольных богов, ради талисманов и всех Раков мира, даже речных, морских, аквариумных, сваренных и съеденных. Умоляю, Шин-чан. Я куплю тебе этот билет, ты попадешь на концерт, отлично там повеселишься, а если он закончится не очень поздно, мы сможем поиграть немного на площадке рядом с твоим домом. Чтобы тебе потом не пришлось далеко тащиться. А утром я приеду за тобой на рикше даже если будет ливень. Я куплю дождевик. А тебе привезу зонтик, могу даже взять у родителей летний зонт для пикника, хотя не уверен, что он задерживает влагу. Или лучше палатку! Точно, я могу взять палатку! И хорошенько позавтракаю, чтобы поскорее доставить тебя до школы. А после уроков мы сходим и купим тебе новые кроссо… — Я понял, — перебил Мидорима. — Проехали, — сказал он. Посидел пару секунд, затем приподнялся на руках, ловко выпрыгнул из рикши, ухватил свою школьную сумку. — Куда ты, Шин-чан? — непонимающе спросил Такао. — До магазина талисманов ведь еще два квартала. Мидорима одернул пиджак. Поправил воротник. Закинул сумку на левое плечо. Восстал ледяным силуэтом на фоне серого неба. — Я пойду один, — холодно сообщил он. — Можешь отправляться домой. — Что? О чём ты? — Такао торопливо соскочил с велосипеда. — Ты ведь сегодня на последнем месте! Куда без меня-то? И вообще… — Помолчи, — веско осадил Мидорима, зажав пальцами переносицу. Так он делал, когда у него начиналась мигрень. — Сегодня ты сказал достаточно. Такао застыл перед Мидоримой, как вкопанный, хлопая глазами в его утомленное лицо. — Эй-эй, подожди минуту, — не позволив обойти себя, вымолвил он. — Это всё и вправду из-за концерта? Из-за того, что я, кажется, впервые не согласился с тобой в чем-то? Что посчитал свою жизнь более значимой, потому что если я окажусь там, то просто застрелюсь? — Я же сказал тебе замолчать! — вдруг рявкнул Мидорима. Такао опешил на миг, а следом обвиняюще прищурился в ответ. — Тебе не надоело вечно меня затыкать, а, Шин-чан? — Не надоело. Уйди с дороги. — А мне надоело, знаешь ли! — Такао снова возник прямо перед носом Мидоримы. — Я только и слышу от тебя каждый день «заткнись, Такао», «замолкни, наконец», «идиот»! Отчего же тебе хотя бы для разнообразия не сказать мне хоть раз «молодец, Такао, продолжай в том же духе»? — Потому что если ты, не дай бог, будешь продолжать в том же духе — застрелюсь я! — грозно пробасил Мидорима, словно из огромного бочонка вырвался разъяренный возглас. Такао почти незаметно отшатнулся назад. На самом деле, сейчас его стремительно несло в сторону, дальше и дальше от Мидоримы, смерч подхватил своей пастью и ринулся прочь. — Тогда зачем?.. — сухим горлом прошептал Такао. — Зачем ты со мной? В пустой гулкой тишине Такао отчетливо услышал, как скрипнули зубы Мидоримы. Но он всё равно молчал, ни тени звука не издал. — Шин… — Уйди с дороги, — только и повторил он. Шагнул вперед, задел плечом приросшего к мокрому асфальту Такао. И растворился в вечерней сырости. Такао постоял на месте с минуту — время замерло вместе с ним. Он отстраненно провел взглядом по металлической раме велосипеда, осмотрел рикшу. И то и другое показалось такими пустыми, брошенными. Совсем как он сам. Такао посмотрел туда, где пятничные сумерки спрятали от него Мидориму. С той стороны неспешно полз прохладный воздух, нёс в себе запах мокрой травы, остывшего города и одиночества. Такао опустил взгляд. Мелкие капли засыхали белёсыми кляксами на чёрной коже ботинок. Прямо перед глазами, как короткое видео на повторе, он разглядел Мидориму. Тот сжал кулаки, поднялся, выбрался из рикши, ухватил свою сумку, чуть не уронив сумку Такао. И испарился. Такао закусил губу и нерешительно сделал шаг, перекинул ногу через сидение велосипеда. Вздохнул тяжело и медленно, как будто это могло помочь. Конечно, не помогло. И, развернувшись, Такао неторопливо поехал в сторону дома, с разочарованием, обидой и злостью сжимая руль.