Memento mori

Мы ехали в поезде, предназначенном для транспортировки скота. На дворе стоял глубокий сентябрь, поэтому на улице было промозгло и холодно, а воздух, сквозящий через щели вагона, невольно заставлял меня ёжиться. Мерный ход вагона, в котором я находилась с ещё полусотней таких же арестантов, неумолимо укачивал. Почувствовав очередной прилив усталости, я на время сдалась и уткнулась носом в ворот одолженной кем-то шинели, пытаясь заснуть. Чувствовала я себя ужасно. У меня, вполне вероятно, была сломана пара рёбер: грудная клетка нестерпимо ныла, а от каждого сильного толчка дребезжащего вагона я чувствовала, как тело прошибает разряд невыносимой боли. Обветренные губы пекло и пощипывало, тем самым причиняя мне дополнительный дискомфорт. Но эти ощущения были ничем, по сравнению с мыслью о том, в какое место мы едем вот уже третий день. Мы направляемся в ад на земле... Польский Освенцим, или Аушвиц, как предпочитали его называть нацисты, изначально был всего лишь невзрачным польским городком. Но за несколько месяцев неподалёку от Освенцима немцами был построен одноименный лагерь - он стал одним из самых масштабных концлагерей нацистов. Хоть все мы и не знали о том, что именно нас там ожидало, но само слово "Освенцим" вселяло в нас животный ужас, который невозможно было передать словами и контролировать. Его можно было сравнить со страхом смерти, даже приписать в синонимы самой смерти. Медленной, тошнотворной, раковой опухолью расползающейся по жилам и венам твоего тела. Итак, мы ехали в Освенцим, и подле меня сидела моя школьная подруга Ленка. Мы были знакомы ещё с первого класса нашей любимой школы номер девять, что на улице Ежи Гедройца в родном Минске. Когда началась война, у нас с Ленкой как раз заканчивался выпускной. Это было раннее утро: я, Ленка и наши одноклассники гуляли по центральной площади Минска. Шутили, смеялись, делились мечтами и планами на жизнь. Даже сейчас помню восход солнца - такой красивый и... свободный. Солнце сплющенным ярко-красным яблоком поднялось на ярко-голубом горизонте, точно символ первых надежд на счастливое будущее. Что сказать, это было по-настоящему красиво и символично! Пожалуй, последнее впечатление от прекрасного в моей прошлой жизни. Наше первое утро взрослой жизни прервал жуткий голос из громкоговорителя, эхом разошедшийся по всем городам и весям Советского Союза. Голос сообщил новость, которая потрясла и пошатнула всю нашу могучую страну - это было объявление о начале войны с Германией. Первые несколько минут мы думали, что это какая-то неудачная шутка или проведение учений, а один из моих одноклассников Максим и вовсе противно рассмеялся. Но через бесконечную череду мгновений наши лица, одно за другим, стали превращаться в гротескные маски ужаса и страха от понимания, что это правда. Немцы напали на нашу страну, без объявления войны. Но мы не до конца понимали весь ужас произошедшего. Кто-то из выпускников всё так же продолжал гулять, ссылаясь на то, что это всё-таки розыгрыш. Помню, как я поспешно отделилась от компании и направилась в сторону своего дома. Он был относительно недалеко от площади, где мы, как потом оказалось, в последний раз собрались в полном составе. Я зашла во двор, в котором также гуляли выпускники какой-то школы. Один из них - тот, что был еле держался на ногах от спиртного - грубо окликнул меня. Я сделала вид, что не заметила обращения, и пулей влетела в свой подъезд. Быстро пробежав на неудобных каблучках по лестнице наверх, я постучалась в дверь. На пороге меня встретила рыдающая мать, что-то невнятно бормочущая про переезд, войну и страшные времена. Эта картина до сих пор стоит перед моими глазами: растрёпанная, сжавшаяся, заплаканная мама с неестественно изломанными руками, комкающими жёлтый кухонный фартук. Я очень скучаю по маме - её больше нет и никогда не будет. Она не была еврейкой, цыганкой, инвалидом или женой такого человека, не молилась в приходе Свидетелей Иеговы и не пропагандировала нетрадиционные отношения. Просто однажды случилось так, что она закрыла собой нашего соседа, пятилетнего еврейского мальчика - тогда случилась облава на евреев в Минске. Её застрелили прямо на моих глазах, когда я свесилась в кухонное окно и истошно кричала ей бежать. Я вылетела из квартиры на улицу, под пули. Мне уже было глубоко плевать, застрелят меня или придумают другую расправу. Я подбежала к маме:из развороченной от пуль грудной клетки гужом текла багровая горячая кровь. Она была мертва... Внезапно возникшую тишину пронзил мой отчаянный срывающийся крик, а руки по локоть окрасились в алый. Это был крик отчаяния и ненависти ко всему живому на этой земле, ведь оно имеет возможность и дальше существовать, а маму лишили этого права. Даже тот мерзавец, та тварь, которая сделала это с мамочкой, была шокирована. Возможно тогда я была более чем не в себе, но тот крик я помню до сих пор. И он, признаюсь честно, меня пугает… Один из гитлеровцев с опаской приблизился, грубо взяв меня подмышки и оттащив от моей мамочки. Мне даже не дали попрощается с ней. Мам, я так скучаю! Вернись ко мне, как возвращались с того света герои в тех чудесных сказках, что ты мне читала в детстве!

***

Меня, и ещё человек двадцать погрузили в грузовик, плотно набитый такими же испуганными люди, как и я. Там были и дети, который навзрыд плакали от разлуки с матерями. А совершенно незнакомые им посторонние женщины как могли успокаивали их. Грузовик довёз нас до железнодорожной платформы. И первым моим впечатлением стала мысль: "Что за ад здесь творится?!" На некогда чистой, просторной и по-своему красивой платформе творилось что-то немыслимое. Было очень много народу, затопившего каждый свободный заасфальтированный клочок: евреи, поляки, русские, украинцы. Всех их загоняли в огромные вагоны, вмещавшие три-четыре десятка человек. И вдруг из обезличенной толпы мои глаза выцепили знакомую фигуру — это была моя Ленка. Я быстро сократила между нами расстояние, то и дело, спотыкаясь на хаотично снующих людей, и судорожно вцепилась в её руку. Лена сначала не поняла, что происходит и от страха попыталась высвободится, но когда всё же узнала меня, очень крепко обняла и расплакалась. Нас, как и всех остальных, погрузили в вагон без сидений и окон, и отправили прямиком в Освенцим. У Ленки была сломана левая рука. Это с ней сделали в Гестапо, куда её, еврейку-полукровку, сдал её суженый Михаил за - смешно представить - бутылку молока и 600 граммов муки. Война быстро показала его истинное лицо и в комплекте - гнилую и продажную душонку. Как я потом убедилась, мачеха война беспощадно и не церемонясь срывала маски со всех лиц, моего в том числе... До сих пор не понимаю, как Лене удалось выжить. Она была избита похлеще чем я: когда меня, преодолевая паническое сопротивление, сильно отходили перед тем, как забросить в вагон. У неё были многочисленные синяки, ссадины, порезы. Не доставало нескольких зубов. Когда я её увидела в таком состоянии, то просто испытала очередной шок. Ленка же изменилась не только внешне, но и внутренне. Стала замкнутой, неразговорчивой и боязливой. — Извините, у вас нет еды? — спросил детский голосок откуда-то справа. В вагоне не было освещения, поэтому оставалось только догадываться насколько мал и ослаблен был маленький попрошайка. Больше всего мне жалко детей, которые ещё ничего дурного никому не успели причинить, не участвовали в политике, не знали даже слова "война". — К сожалению, у меня нет ничего. — Моё сердце заныло и сжалось при виде в проблеске узкой полоски света, струящегося из дверной щели, голодных детских глаз. Это была маленькая девочка по имени Гретель, что попала сюда из Краковского гетто. Такое чудесное имя, как у героини сказки Андерсона «Гензель и Гретель». Возраст ребёнка определить я так и не смогла из-за того, что девочка была неимоверно худой, а на её маленьком лице уже расползались морщины. Я до сих пор помню эти тёмно-коричневые волосы и огромные карие глаза, которые просто не могли принадлежать ребёнку, скорее это были глаза взрослого человека, прошедшего саму преисподнюю. Они видели слишком многое: мучения, боль, моральное и физическое насилие, голод, смерть… Я не могла долго смотреть в эти бездонные, как пропасть, глаза. Казалось, они поглотили бы меня целиком. "Еврей" — вот то самое страшное слово для людей, наводнивших этот летящий в сам ад состав. Все были наслышаны, что в Освенциме евреев убивают в первую очередь. Или же им вырезают глаза местные "врачи". Я не знала, правда это или просто страшилки, но в любом случае мне своего рода "повезло": я не черномастная еврейка, а русая светлоглазая полька. А значит, шансов на выживание у меня несколько больше... Чудовищно невыносимо было слышать постоянный плач. От него раскалывалась голова и сбивалось дыхание в и без того пересохшем горле. Женщины без остановки плакали и обнимали своих детей, вовсе не боясь своей смерти, а только лишь безвременной кончины своих чад. Каждая из них молила Бога лишь о том, чтобы он пощадил хотя бы дитя. А если же тому и придётся умереть, то пусть это будет быстро и безболезненно. — Аля, я не выживу. Я умру там. — Глухой голос подруги вырвал меня из унылых раздумий. Лена не говорила со мной уже дня два-три, не меньше. Её голос был хриплым и немного резал уши в тишине неестественно тихого вагона. — Нет, Ленка, ты выживешь. Война скоро закончиться, и всё у нас будет хорошо! Всё станет как прежде, мы вернёмся домой, к родным. Я тебе обещаю. — Я как могла успокаивала подругу, ни на секунду не поверив своим же словам. Правда скрывалась именно в её озвученных страхах: расчётливые фашисты не будут тратить время и ресурсы на недееспособную малявку, не способную к тяжёлому труду. Им она попросту не нужна. Вдруг я вспомнила картину, так потрясшую меня на железнодорожной платформе Минска: при погрузке один эсэсовец выстрелил в мать с грудным ребёнком на руках, фрагменты её мозгов остались на ближайшем вагоне этого треклятого поезда. Младенец упал на землю и истошно закричал, даже скорее жалобно завизжал. И это было объяснимо: он ударился головой об асфальт, и непривычно сильная боль пронзила это маленькое тело. Эсэсовцу это жутко не понравилось, и он не медля подхватил младенца за края пеленки и бросил под колёса поезда. Плач тут же прекратился... Нацистский выродок лишь самодовольно хмыкнул, неловко поправил китель и вальяжно направился дальше - убивать и мучить. На моих глазах выступили слёзы, и я тряхнула головой. Не хотела больше об этом вспоминать и терзаться - силы ещё потребуются, а вернее, их остатки. — Мы все здесь подохнем, — констатировал один из пленных солдат из дальнего угла вагона. У него не доставало левого глаза, а рука была перевязана грязными тряпками, через которые просвечивался не менее загаженный бинт. — Что ты мелешь?! — возмутилась женщина лет сорока пяти на вид, с пышными формами и носом-картошкой. — Лично я встречаться с создателем пока не собираюсь! — воскликнула она. — А тебя, собственно, спрашивать никто и не будет, — с прищуром ответил ей солдатик. — Захочется им тебя убить — убьют, мамаша. И твои планы на нескорую встречу с создателем их волновать не будут, — встрял кто-то из толпы. Они наконец замолкли, и вновь тишину разбавлял лишь монотонный стук колёс. Это вовсе не успокаивало, ведь абсолютно все люди в этом вагоне знали: чем быстрее едет поезд, тем быстрее мы прибудем в Аушвиц, и только чудо способно подарить нам отсрочку. Быстрее приедем и умрём быстрее. Странно, но в те мгновения я ничуть не боялась смерти. Моей душе было всё равно: убьют меня штыком, загрызут ли овчарки... да хоть кожу пусть снимают! Никакого страха расправы. Резкая остановка поезда вызвала вновь приливающую к самому сердцу боль. Мы не представляли, что с нами будут делать. Все, не вставая, прижались друг к другу и тихо переговаривались, в любой момент готовые запустить в людском потоке паническую волну. Та девчонка, Гретель, оказалась рядом. Она прижалась к Ленке, которая крепко обняла её здоровой рукой; взгляд же её был устремлён "в никуда", она лишь беззвучно посмеивалась над чем-то своим. Неужели Ленка сошла сума? Мне говорили, что в вагонах, уносящих в концлагеря, люди не только умирают, но и лишаются рассудка, так и не добравшись до пункта назначения. Это страшно, но и легко одновременно: ты не понимаешь ничего — кто ты, где находишься, кого любишь и теряешь. Тот солдат, что спорил с не в меру оптимистичной женщиной, встал и посмотрел в щель вагона; его глаза неестественно округлились, он сполз спиной по металлической стенке и сел на исходное место. Я не понимала, что же могло настолько сильно шокировать взрослого, побывавшего на фронте мужика... Тогда не понимала. Через минут пятнадцать-двадцать двери вагона с грохотом распахнулись, на улице слышались голоса солдатов СС. Внутрь поезда они не заходили: как я узнала позже, все арийцы боялись подхватить какую-нибудь болезнь и поэтому старались держаться от «низших рас» подальше. В поезд заходили рабочие, такие же заключённые, а если откровенно, то это были… скелеты, живые скелеты. У всех были сбриты волосы, а из одежды были только полосатые робы да деревянные башмаки. Они шныряли между нами, на разных языках указывая на выход, создавая немыслимую какофонию звуков. Неожиданно к ней прибавилась какая-то музыка. По всей территории лагеря из громкоговорителей полилась классическая музыка - четырнадцатая "лунная" соната Бетховена! Парадоксально, но красивая проникновенная мелодия в данной ситуации только усиливала страх и растерянность. Они убивали людей под музыку! Мы вышли из поезда на идеально утрамбованный асфальт Освенцима. Стоял полдень, в привыкшие за несколько дней к темноте глаза нещадно били лучи яркого светила. Несмотря на это, на улице было довольно свежо, и я вспомнила про свой нехитрый скарб с тряпками, что успела захватить из дома, когда меня вернули за документами - дополнительная одежда здесь пришлась бы кстати. Лагерь был ограждён по всему периметру двойной стеной с колючей проволокой под напряжением. На смотровых башнях с огромными прожекторами стояли солдаты-постовые. Нас погнали к воротам лагеря, но потом остановили и заставили построится в очередь. Это был своего рода отбор, который проводил мужчина, стоящий на каких-то ящиках. Он был одет в белый медицинский халат, накинутый поверх формы СС. Врач размашисто указывал налево или направо каждому представшему перед ним из колонны заключённому, будто дирижировал оркестру, то и дела поглаживая зализанные наверх каштановые волосы и довольно щурясь. Ему бы в руки палочку дать, но вместо этой палочки в руках врача мелькал гибкий чёрный стек. Этот человек никому не смотрел в глаза, а лишь бегло окидывал человека с ног до головы, тихо насвистывая под нос какую-то весёлую мелодию. Это было несколько странным для меня, ведь эсэсовцы любили смотреть в глаза своим жертвам, как бы обозначая своё доминирование и превосходство, заставляющее отвести взгляд. Подле этого странного врача стояла женщина. Такие тёмно-рыжие волосы и пронзительной зелени глазами могли бы принадлежать в Средние века самой настоящей ведьме. Она действительно походила на колдушку с этой своей кривой ухмылкой и ироничным обличающим взглядом, заставляющий трепетать от страха, но невольно притягивающий. Казалось, что весь конвойный состав трепетал перед ней и этот аккуратный доктор тоже. Рыжеволосая о чём-то переговаривалась с врачом, иногда тихо посмеиваясь и играя ямочками на красивом лице. Её партнёр же почти равнодушно продолжал распределение толпы, иногда подкидывая "ведьме" очередную циничную шутку. Он без единого дрогнувшего мускула на лице указал стоящей передо мной Ленке отойти налево, как и Гретель, что все так же продолжала держаться за её руку. На тот момент я ещё не знала, что я видела их в последний раз. Теперь-то я знаю как люди смотрят в последний раз. Этот взгляд может рассказать всю прошлую жизнь и предстоящую боль, и он прочно и надолго поселился в моих ночных кошмарах. Настала моя очередь для распределения, и эта рыжая фрау что-то коротко сказала доктору по-немецки, сверкнув глазами в мою сторону. Тот одобрительно кивнул и вскинул стек в правую сторону. Если бы я знала что это значит... И когда мне всё объяснили, - что "вправо" означает "жизнь" (тяжёлый труд, недоедание, холодный барак), - я была неимоверно рада и искренне благодарна той женщине. Она дала мне шанс на жизнь! Пусть и такой минимальный, но шанс! Всю толпу, что оказалась справа и была пригодна к работе, погнали в лагерь. Я на мгновение остановилась возле ворот, чтобы прочесть надпись, венчавшую их. "Arbeit macht frei". Труд освобождает. Идти дальше я не могла. Не могла ни физически, а морально. Даже тогда я интуитивно понимала, что стоит только ступить за ворота лагеря - пути назад уже не будет и моя жизнь разделится на "до" и "после". И я вряд ли останусь прежней. Хотелось плакать, кричать, рвануть назад и никогда не вспоминать об этом жутком месте. Моё тело повело в сторону в готовности немедленно осуществить задуманное, но мне моментально грубо помешали. В бок неприятно толкнулся острый локоть женщины в зелёной форме надзирательницы СС; пронзительность её льдисто-голубых глаз и лён красиво уложенных вьющихся волос завораживал. Эти глаза были сравнимы с глазами небесного ангела, но, увы, за ними скрывалось настоящее чудовище. Красивое чудовище. — Пошла живо, грязная скотина! — гаркнула женщина и толкнула меня назад в толпу. Этой физической грубости и доминирующему выкрику пришлось подчиниться. Я ссутулилась и, обхватив себя руками, вернулась на прежнее место. Вдруг я увидела мою подругу Кэти и тут же стала проталкиваться к ней через толпу. С Кэти мы дружили с детства и были соседками по дворам. Её тоже отправили в Освенцим как военную преступницу: она была за одно с партизанским ополчением. — Кэти! — крикнула я ей. Девушка повернулась в мою сторону и расплылась в радостной улыбке, прикрывая ладонями рот. Мы продрались через толпу навстречу друг к другу и крепко обнялись. Тогда я впервые почувствовала поддержку, ведь Кэти как никто другой понимает меня сейчас. — Аля, я думала, что ты мертва! Что тебя застрелили! Господи, спасибо! — Кэти плакала на моем плече, и мы продолжали идти; плакали, обнимались, но шли вперёд. — Я правда думала, что тебя больше нет, как же хорошо, что я ошибалась! — Где Лена? — Вдруг Кэти пристально посмотрела мне в глаза. Мой растерянный хмурый взгляд дал ей понять, что я не знаю судьбы общей подруги. — Её отправили налево. — А мы здесь, мы точно пока ещё живы - и на этом спасибо Господу Богу! — Кэти попыталась хоть как-то приободрить моё скорбное лицо. Вдруг мы почувствовали ужасное зловоние, подходя к одному из бараков. Подле него, на земле, сидели существа, некогда бывшие обычными, похожими на нас людьми. Они о чём-то жарко спорили. Тогда я подумала, что это уборная, а не место, где мы все теперь будем жить. В последствии всё то время, что я провела в этом пристанище, я чувствовала себя животным. Грязным, мерзким, раздраенным низшими инстинктами, без каких-либо других человеческих потребностей помимо пищи и сна. От всех обитателей барака жутко пахло потом, дерьмом и мочой. Резкие утробные запахи смешивались воедино и получалось что-то немыслимое, невероятное в своей мерзости. Я помню, что ночью по всем нам ползали вши, клопы и ещё бог знает что: они сыпались с верхних полок. Нас кусали крысы, а одного из детей как-то ночью загрызли на смерть. Он был настолько слаб, что не смог позвать на помощь спящих рядом узников. Утром его вынесли из барака и выбросили будто мусорный мешок, где он и догнивал прямо на земле. Итак, всю нашу вновь прибывшую процессию погнали к одному из блоков: белому и небольшому. Именно погнали — отныне нам полагалось передвигаться по лагерю перебежками. В помещении не было окон, и это моментально насторожило меня. Мы подбежали к массивной двери, которую тут же распахнула женщина-заключённая и впустила нас. В дальнейшем я узнала как называются такие привилегированные заключенные — капо. Они набираются из заключённых преимущественно криминального типа, ведь фрицам важно чтобы капо не проявляли абсолютно никакой жалости и доброты к другим заключённым. Капо — это безликие монстры с обугленными душами, которые не чураются причинять другим боль и страдания. Началась заметная паника, которую быстро остановила «красивое чудовище»: она заявила, что нас привели сюда для санобработки. Нацисты очень боялись различных болезней: тифа, лихорадки, чесотки, чахотки и гепатита. Из-за этого они тщательно «обрабатывали» новоприбывших. Мы построились в шеренгу, и белокурая начала медленно ходить туда-сюда, мозоля нам глаза. Она говорила на немецком о том, что мы ничтожества, но что нас сегодня приведут в должный вид. Я искренне боялась эту женщину, она могла сделать что угодно: избить, пытать или же убить. Её миловидность совсем не вязалась с её внутренним содержимым - гнилым и уродливым, как я сразу поняла. Эта женщина — патологический садист, получающий удовольствие от страданий других людей. Ей нравилось смотреть когда насилуют и убивают, а также участвовать в подобных расправах. Интересно, какие сны она видела ночами? Уж точно это не были кошмары. Искренне надеюсь, что ей порой являлись все те, кого она замучила и убила! И как только она с этим жила? — Сейчас вы, животные, пойдёте купаться, — с нескрываемым презрением выплюнула голубоглазая мразь. — Но сначала разденьтесь! Мы в душе ликовали и с тенями улыбок переглядывались — мы идём мыться! Учитывая то, что мы не занимались этим делом достаточно долго, я и Кэти хотели побыстрее попасть в душ. — Замечательно! Мы можем смыть с себя всю эту грязь! — ликовала моя подруга, снимая платье с туфлями и брезгливо морщась. — Да. Наверное... — Я была в замешательстве, ибо не верилось, что нацисты так просто дадут нам по-человечески помыться. Когда мы зашли внутрь так называемой "душевой", перед глазами предстала не самая привлекательная картина. Облупившаяся зелёная краска на стенах, ржавая сеть водопроводных труб и леек под потолком, в добавок воздух затхлый, отдающий болотом. Наконец с потолка полилась вода. Мы мылись без мыла, что определённо было лучше, чем ходить потными и грязными. Кто-то даже пил эту воду со странным привкусом. О полотенцах и речи не могло быть, поэтому нас мокрых и озябших повели в следующее помещение. Это была достаточно просторная комната со свежевыкрашенными стенами. В ней находилось несколько заваленных документами столов, за которыми нацисты производили приёмку и учёт заключенных. Что на этот раз с нами сделают? Нам приказали встать в очередь и каждой по отдельности присвоили номера, а в учётные фолианты внесли имена и фамилии. Многие из наших возмущались, другие просто безмолвно смотрели в одну точку. Я знала, что боль от накалывания номера на запястье будет длится всего ничего, что по сравнению с теми мучениями которые нам придётся пережить, это всего лишь капля в море. Теперь я стала заключённой под номером 2634. Я больше не чувствовала себя человеком, я перестала им быть, когда у меня отобрали даже имя. Затем нас отвели в соседнее помещение, усадили на стулья и постригли налысо машинками. Я чувствовала, как мои волосы тяжело падают на плечи, скользя по спине вниз и вызывая волну неконтролируемой дрожи вперемежку со слезами. В Аушвице просто хотели сделать из людей скот. Они лишали нас индивидуальности, клеймили и обращались как со стадом коров, пригодных только для тяжёлой работы. Они обезличивали людей, пытаясь задавить даже инстинкты. И люди ломались — пачками, тысячами, но были и стойкие непримиримые личности, умудрявшиеся помогать другим, а после улыбающиеся в дуло. — На что мы стали похожи?! Господи, какие же мы уроды! — У Кэт раскраснелись от слёз глаза и начиналась настоящая истерика. Я крепко ухватила её за плечи, чуть встряхнув, а потом обняла. — Послушай меня, Кэт. Ты это переживёшь. А когда всё закончится, волосы вновь отрастут — здесь они тебе совсем не к чему, лучше не привлекать излишнего внимания. А они у тебя очень красивые, правда. Потерпи немного, ну же... Я бормотала какую-то успокаивающую чепуху, чтобы подруга сама себе не навредила, попав под горячую руку надзирателей. Через некоторое время Кэт наконец прекратила плакать и утёрла слёзы. В следующем помещении, которое было гораздо меньше предыдущего, нам выдали одежду: застиранные рубахи и полосатые робы. Вещи были мне не по размеру, поэтому я закатала рукава, смущённо отметив, что в комплекте не было предусмотрено нижнее бельё. Одежда противно воняла дезинфектом. Кто-то из здешних работников сказал, что абсолютно все вещи вымачиваются в хлорке, что очень портило саму одежду — с каждой стиркой ткань всё больше истончалась. Из-за этого некогда вполне себе тёплая зимняя одежда становилась больше пригодной для безветренной осени. Кэти выдали очень большие штаны, однако общительная девушка быстро поменяла их у какой-то польки на свой размер. Я удивляюсь ей, а вернее её изменчивому настроению: только что она убивалась из-за волос, а теперь так легко общается с незнакомой взрослой женщиной. Через пять минут нас выгнали на улицу. Одежда была немного сырой после душа, поэтому мы все как одна дрожали от холода, а впереди ещё был аппель плац! Нас построили в строй по девять человек в ряду, и так, в ногу, мы должны были идти на поверку. Если кто-то сбивался, его незамедлительно бил палкой по голове смотрящий из зондеркоманды с чёрным винкелем на плече. Мне тоже пару раз прилетело, но не сильно: удалось отпрянуть и смягчить удар. Наконец мы пришли на место — главную площадь концлагеря, где скандировали какие-то объявления, и проводили аппель. Стали выкрикивать наши номера, имена и фамилии, после чего каждый делал шаг вперёд и его отмечали. Если же человек был мёртв, то труп уносили, сделав в учётных документах соответствующую пометку. При поверке каждый из заключённых должен был стоять навытяжку, о чём нам сказала одна из капо, которая оказалась более-менее адекватной и не била нас. Вдруг я заметила что здесь стоят не только взрослые, но и дети. В основном это были близнецы, но зачем им так много близнецов?! Их там человек триста! Помню в одном из вагонов, тоже были близнецы. Солдат, когда увидел их, подбежал к тому доктору, что проводил распределение и сообщил об этом. Тогда этот мужчина просто расцвёл, и я заметила что у него есть щель между зубов. Дети стояли на уровне со взрослыми. Апрель плац мог продолжаться по нескольку часов и все мы должны были стоять. Неважно в дождь, снег или град. —Кэти Минина! — воскликнула капо, Кэти поспешила выйти вперёд. Женщина кивнула, и жестом руки дала понять что надо вернутся на своё место. Потом вызвали и меня, я сделала в точности как Кэти. Получила точно такой же жест-назад. Спустя час поверка закончилась и нас усталых отправили в барак. Я жила в пятом бараке в Аушвиц || или Биркинау. Это был одноэтажный барак, с щелями в стенах и на потолке. В бараке было около ста женщин, все они спали на нарах. Вместо матраса было прогнившее сено, от его запаха хотелось блевать, но лучше спать на гнилом сени, нежели на голых досках. Они были не гладкие, а с сучками от которых можно было получить занозы. В бараке была печь, она располагалась посередине и топилась очень редко, а если и топилась то все тепло уходило через щели, из-за этого в бараке всегда было холодно. У нас были одеяла, они были из соломы или, если совсем повезёт, из тряпки, от них пахло потом, а сами они были чёрными от грязи. И это немудрено! Мы были грязными до чертиков! Но иногда их как и одежду забирали на дезинфекцию. Тогда мы мерзли в тройне, так как одежду и одеяла, в основном, забирали после вечернего апеля, а отдавали утром. И зачем только нас мыли? Сейчас мы ляжем на койки и станем грязнее чем были. Но вначале нужно найти себе место. Это оказалось трудно, людей было очень много, и мест не хватало. Но мы с Кэти нашли себе места, на втором ярусе, ярусов всего было три. Второй считался самым хорошим, потому что на первом тёмного и все со всех сыпется на тебя, а на третьем холодно и забираться трудно. «Старичкам» не нравились новенькие, и они активно выражали протест. Нет, не капо, они их боялись как огня, а нам. —И что же вас не застрелили или в газовку не отправили?! — возмущением одной из женщин не было предела, и даже её подруги смотрели на неё с укором. Я не обращала на это внимание, а Кэт уже познакомилась с соседями по нарам. Их звали Марина и Алина. Две девушки которые приехали сюда вместе с нами. Мы были одногодки. Они тоже из Минска, но учились в другой школе. Эти девушки были очень общительными. — Интересно, на долго мы здесь? — задумчиво протянула Марина, она присела на нару и посмотрела нам нас. —Надеюсь что нет. — ответила с волнением Кэти. Она старалась не выражать его, но я слишком хорошо её знаю. Двери барака распахнулись, и вошла она, «Красивое чудовище». Она смерила нас презрительным взглядом и сказала: — Среди вас, ублюдков, есть врачи? Эти слова она произнесла со смешком, он не предвещал ничего хорошего, смерть зашла в наш барак, и она обязательно кого-то унесёт. С нар слезли три женщины. Две тёмненькие и одна светлая. —На чем специализируетесь? — надзирательница подошла ближе, она была в нескольких сантиметров от их носа. —Гинеколог. — пролепетала одна из девушек, самая низкая, её голос был очень звонким. —Педиатр. — ответила светлая, она зажмурилась, дабы не видеть эту ужасную женщину. —Хирург. — сказала последняя. Она была старше их и почему-то была чрезвычайно спокойной. Хирургическое спокойствие у неё не занимать. —Ирма, не пугай девушек. — послышался уже знакомый мне голос. Он был мягким и очень приятным, будто кошачье мурлыканье. Этот голос принадлежал той рыжей женщине, что спасла меня от газовой камеры. Ирма, вот значит как её зовут, такое красивое имя, и такой страшный человек. Ирма развернулась на каблуке к источнику звука и вскинула руку в нацистском приветствии. Рыжая лишь кивнула и зашла в барак, похоже наш «приятный запах» пришёлся ей не по душе, и она достала из кармана своего чёрного пальто, белый платок. Она была одета дорого, по всем канонам европейской моды. На ней было это чёрное пальто до колен, чёрное платье расклешенное к низу, капроновые колготки, о которых я даже не знала и чёрные лакированные туфли на каблуке с острым носом. Весь её образ завершали чёрные стрелки и темно-красные губы. Она аккуратно прошла дальше, девушка не смотрела на заключённых, её взор был устремлён на Ирму, она обошла блондинку и встала позади нее. —Грезе, врачей отправите в ревир, пусть они там занимаются своей работой. А хирурга — она указала пальцем на женщину. — к Менгеле, ему как раз нужен хирург. — заключила она, бросив взгляд на нашу нару. —Что-то ещё? — раздраженно спросила Ирма Грезе. Ей рыжая явно не нравилась. —Пока ничего. — бросила зеленоглазая выходя из барака. Она явно хотела побыстрее отсюда слинять и это не удивительно. На улице жить лучше чем здесь. Грезе и три девушки удалились из барака, я, Кэт и Марина переглянулись, а вот Алеся куда-то отошла. —Не нравится мне все это. — сщуренно сказала я. Их увели не просто так, возможно это всего лишь предлог, а на самом деле что будет с этими женщинами не известно. —Хирургу повезло меньше всех. — пробормотала женщина, я посмотрела на неё, она поняла наш немой вопрос и продолжила: —Знаете что может быть хуже ревира? Хуже ревира — руки Менгеле. —Извините, но кто такой этот Менгеле? — задала вопрос Кэти, женщина приподнялась с нары, свесив ноги. —Йозеф Менгеле — местный врач, а вернее сказать, монстр на деле. Он не помогает, а убивает, при том самыми садистскими методами. Он ставит эксперименты на людях! — женщина подняла палец вверх и расширила глаза. —На людях? Но это невозможно! Это противозаконно! — воскликнула Марина, она была очень эмоциональным человеком, да и воспринимала все близко к сердцу. —Милочка, здесь свои законы. — скорчилась эта женщина, она была здесь давно, это можно был судить по волосам. Они уже отрасли, и закрывали саму голову. Я прикинула что она здесь месяца четыре. —А как ваше имя? — спросила я, она иронично посмотрела на меня и сказала: —У меня нет имени, лишь номер 5679 —Нельзя забывать своё имя, пусть они хоть меня всю исколят, я буду Мариной Сергеевной! — эмоциям Марины не было предела. —Заткнитесь! Иначе капо придут! — гаркнула женщина с верху. Марина убавила свой пыл, и тихо спросила: —Сколько вы тут? —Точно не помню, около пяти месяцев. — ответила женщина, и вновь улеглась на нару.- Я бы посоветовала вам полежать, отдохнуть. Скоро вы пойдёте работать, а это очень изнуряет! Мы молча легли на нары, возле нас бегали крысы, а по нам клопы. Мы стали очень грязными, лежать было не удобно, создавалось такое ощущение как-будто я лежу в грязи или в моче. Потому что пахло именно так. Но я слишком сильно устала и заснула на вонючем сене.