Memento mori

Прошёл месяц с того момента, как нас привезли в Аушвиц, за этот маленький период я видела множество страшных вещей, писать о которых я не могу. Ещё слишком свежи те раны на моей душе, дабы я могла занырнуть в них с головой, делая их все глубже и глубже. Я продолжала все также работать в строительной бригаде, с теми же девушками, это сейчас я понимаю, как это было не характерно для Аушвице, ни одна из моих "коллег" не умерла на протяжении всего месяца. Это было невыносимо, труд очень тяжёлый и абсолютно не женский, после укладки и ношения кирпичей у меня появились серьёзные проблемы со спиной, я даже подозревала у себя грыжу, но Бог миловал меня. Я привыкла и к скудной пище, постоянному голоду и грязи. Господи, как же там было грязно! Возле наших бараков не было каменной кладки, дорогой нам служила обычная земля, которая осенью из-за дождя превращалась в грязь, наша деревянная обувь постоянно увядала в ней и нам частенько приходилось ходить босиком. А ведь уже был октябрь. Но мёрзли мы не только на улице, в этом месте не было будто бы не единого тёплого уголка, везде было холодно, темно, скверно пахло отходами и смертью. Бараки осенью почти не отапливались, а если и такое событие происходило, то все жители собираюсь вокруг и грелись, не то скудного тепла печки-буржуйки, не то друг от друга. Этот вечный холод заставлял меня постоянно хотеть спать, даже во время работы. Я понимала, если я позволю себе уснуть, то я уже не проснусь. В один момент, тогда я везла кирпичи, к нас подъехала наша капо и в приказном тоне сказала оставить работу и быстро построиться. —Что на этот раз?- спросила Галя, стоящая рядом со мной. —Понятие не имею. До обеда ещё долго... Мы промаршировали на главную площадь и были шокированы- на ней не было свободного квадрата, все, абсолютно все узники стояли там. Мужчины, женщины, дети, все были построены в идеальные четвёрки. Тишина была поражающая. Никто даже не переговаривался, лишь были слышны шаги немецкий сапог. Мы примостились в конец одного из "квадратиков" и ждали дальнейших событий. Я так была погружена в свои мысли, что не заметила руки Кэт, что мягко легла на мое плече. —Аля, ты как?- Кэт все также притворялась жизнерадостной, это меня поражало в ней, мне казалось, что эта маска, надеваемая ею какое утро, уже стала частью ее самой. Чем больше и больше Кэт играла эту роль, тем менее естественней и пугающе она казалась. —Все хорошо, просто задумалась. Ты сама как?- мой голос был настолько тих, что даже я его не слышала. Лицо моей подруги исказила улыбка, и она начала что-то говорить, но я не слышала ее, мой взгляд поймал Менгеле. С нашей последней встречи прошло чуть больше месяца и я была рада его больше не видеть. Чем больше я здесь находилась, тем более страшными и правдоподобными были рассказы о нем, ходившие по баракам вечером перед сном. Но вот он скрылся из виду и я смогла взять себя в руки, мне придавало уверенности и то, что он меня не заметил. —... а потом я убежала от него!- Кэт закончила свой рассказ, который я так и не выслушила, да и ей не надо было это, здесь люди часто говорили о чем-то, дабы отвлечься, на минуту забыться, представить, что мы живем в нормальном мире, в дали от суровой реальности. Нас начали считать. Это процедуру они проводили не меньше трёх раз в день, и занимало это около двух-трёх часов. Все это время мы должны были стоять на ногах в любую погоду, хотя сами СС-овци стояли с зонтиками и тёплых шинелях. Время было уже часов пять, когда расчет был окончен. Я уже не помню скольких тогда "списали", их всегда было много и спустя некоторое время я уже не пыталась считать. Главное чтоб не меня, главное чтоб не меня... Подобно молитве, я каждый раз твердила эти слова, каждый раз обливалась холодным потом и сжимал кулаки, дабы не кричать от страха. –Пошли, грязные суки, быстрее-быстрее!!!- голос Грезе всегда мне напомнил лай немецкой овчарки. Такой же громкий и грубый. Надзирательница подняла свой хлыст, с которым не расставалась ни на секунду, и стала наносить удары по нашей группе. Мы все боялись ее, как и большинства надзирательниц здесь, но она была самой жестокой. Она вела себя как хищник, никто не мог понять, что от неё можно ждать, когда Грезе била кого-то, то в более чем девяносто процентов случаев она забывала этого человека до смерти. –Да чтоб ты сдохла, тварь!-тихо шептала я, когда шла под собачий лай и крики надзирательниц. Грезе этого не слышала, да и если бы она смогла расслышать мои пожелания через всю эту какофонию, я бы была даже рада. Я умру, мой Ад здесь закончится. В бараках всегда темно и холодно. Мы спали валетом, дабы поместиться всем( а нас было около тысячи человек в одном бараке), поэтому чьи-то ноги упирались тебе в лицо, но тогда, в те ночи мы не обращали на это никакого внимания, мы были напуганными, уставшими и почти сломленными. С каждым днём надежда становилась все тусклее и тусклее. Но знаете, были и те, кто всегда подбадривал нас. В нашем бараке была женщина-полька, в мирное время она была актрисой и работала в театре. Каждый вечер после отбоя, она тихо читала нам стихи, рассказывала забавные истории и всегда, абсолютно всегда, говорила, что война скоро закончиться. После ее слов всегда становилось теплее на душе, мы верили в то, что все наладиться, мы выберемся, нас спасут. Но спасение не приходило. Дни шли, Освенцим все больше и больше пожирал нас изнутри, мы всё больше и больше мирились со своей судьбой. Я перестала концентрироваться на чем-либо, так было куда легче существовать, я просто тупо выполняла свои обязанности, единственный момент, когда я "оживала", было время принятие пищи. В такие моменты мы все будто бы выходили из этого транса, мы говорили о чем-то, смеялись, но тихо, дабы нас не услышали капо и надзиратели. Кэти, моя ненаглядная, лёгкая на подъем Кэти , шутила в это время. Мы все пытались как-то развеселить и подбодрить себя и других. – Ну не все так плохо, сегодня вот у нас суп с картофельными очистками!- звонко заявлен Кэт, беря свою порцию. При виде этой еды мой живот издавал немыслимые звуки и я жадно поедала эту баланду. Картофельные очистки не мыли, и песок скрипел в зубах ещё полдня как напоминая о том, что нам дали эту еду, из-за этого хотелось есть только больше. Так прошёл ещё один месяц. И в один прекрасный момент наш барак подняли раньше чем всегда. Это было ранее холодное утро ноября, мы озябшие стояли на холодной земле, обнимая себя костлявыми руками. Мы были так худы! Наши кости были видны через тонкую кожу, мы медленно ходили из-за нехватки сил и качались, как листья на ветру, а ещё мы почти не спали. Приходили мы с работ около двенадцати, а вставали часов в пять, время на здоровый сон не было совсем. Перед нами было несколько фигур, из-за темноты я не могла понять кто это. Одна из фигур, что стояла посередине начала говорить. –Прощу прощение, что подняла вас в такую рань, но так бы вы опоздали на работу.- я чувствовала уже знакомую иронию в голосе, черт, я же слышала его уже, кто, кто так говорит? Так звонко, с правильно подобранными интонациями?!- Мне нужна горничная в дом. Кто из вас когда-нибудь работал в этой сфере? —Живо выходите те, кто умеет убирать дом!-это был крик нашей капо, они всегда так кричали на нас, хотя были такими же как и мы, только получившие крохотную щепотку власти, которой они пользовались сполна. Из шеренги вышло, хотя нет, скорее еле-еле выползло несколько десятков девушек, кто-то был истощён настолько, что было понятно- об уборки здесь и речи идти не может. Выходили и новенькие, ещё здоровые девушки, надеявшиеся что им повезёт, что работая в доме, их условия для жизни станут лучше. Нет, здесь нигде не будет лучше, все это лишь ловушки, а мы как мыши бежим на сыр в эти мышеловки. Думая об этом, я продолжала стоять в шеренге, опустив голову вниз. Внезапно я почувствовала, как кто-то остановился передо мной. Я быстро подняла глаза и первое, что я увидела была копна темно-рыжих волос. Шарлотта, вот кто говорил эту речь. Она смотрела прямо на меня, а я не знала куда себя деть, я не могла оторвать глаз от ее волос, и не осмеливалась поднять глаза. Я боялась, боялась встретиться с ней взглядом снова. – Как твоё имя? Вопрос был как самая сильная оплеуха для меня, я сразу покинула свои мысли и вернулась в реальный мир. -Алена Грибенских. Номер 2634. Мой голос был взволнованным, как и я. Уже понимая, что ничего хорошего этот разговор не сулит, я пыталась не вспоминать Арину, и то, что с ней стало после гнева рыжеволосой ведьмы. После этого момента Шарлотту я не видела, возможно она уезжала, а может быть просто не совала свой напудренный нос лишний раз в эти тифозные бараки. Она прикрывает лицо платком, пропитанным духами, я чувствую запах. Что-то терпкое и тяжелое. Я морщусь. –Хорошо-хорошо...- бормочет фрау, беря меня за лицо рукой в перчатки. Кожа голодная, заставляющая отстраниться, но я была стойкой, моя спина была напряжена настолько, что кости виднелись через тонкую одежду сильнее чем обычно. Как же мне хочется ударить ее, высказать все, что накипело, кричать ей прям в лицо о том, что лучше бы она молчала тогда, что было куда лучше, если бы меня отправили в газовую камеру вместе с Ленкой и Гретель. Но я просто молча подчинялась, терпеливо, сжав зубы, я ждала пока ее рука покинет мое лицо. –Да, она определённо подходит. Ее!- местоимение Шарлотта выкрикивает, меня выдергивают из общего двое солдат и куда-то ведут. Никто их строя не вскрикнул, все лишь уставились с интересом и презрением в мою спину, я не видела их лица, но я чувствовала все эти взгляды. Я озираюсь по сторонам, пытаюсь понять в каком направлении меня тащат. Мои глаза округлились, когда я поняла это. Неужели в блок смерти?! Может быть это последние минуты моей жизни?! Томительное ожидание сводило меня с ума, ещё больше, чем если бы я знала, что меня ждёт. Я не знала как мне себя вести, что со мной будет и главное: за что? Часто мы подвергались всевозможным унижениям просто так, по прихоти нацистов, нас били, насиловали, убивали на глазах у толпы без какой-либо причины. И это стало нормой, в этой не было ничего необычного или обсуждаемого. Часто это происходило под улюлюканья и подбадривание таких же садистов. Через пару минут мы стояли около автомобиля. Не говоря ни слова меня затолкали в него, я упала на мягкие сиденья и боялась подняться, так и остачь лежать, как мешок картошки. Сердце билось и хотело вырваться из груди, слёзы стали течь по острым скулам, я сжимала ткань на робе, врезаясь поломанными ногтями в бедро. Мы покидали лагерь, я видела автомобиль пересек ворота и поехали чуть дальше. Свет от вышек лагеря сменился лесом, начало светать, и я могла увидеть очертания дерева в окне и светлеющее небо. Это было безумно красиво, в какой то момент мои слёзы перемотали течь, я была завороженна настолько, что только даде приподняла голову.Автомобиль остановился, я сразу же напрягалась всем телом и кинула голову обратно на сиденье, те же самые СС-овцы вытащили меня из транспорта, я поскользнулась и упала на траву, солдат, что был помоложе, крепче взял меня за шкирку и поднял на ноги. Ему было мерзко прикасаться к грязному, плохо пахнущему существу, лишь отчасти напомнившего человека. Я была такой жалкой и ничтожной в тот момент, из-за чего даже пискнуть побоялась. — Не трать наше время, вонючее животное!- Меня ударили в спину и я вновь чуть не упала, но удержу равновесие, заметив дом. В нескольких метрах от меня стояло двухэтажное жилое здание, в котором горел свет. Нам открыла дверь девушка, моя ровесница, на ней было темно-синее платье, белый фартук, русые волосы были убраны в хвост. Девушка, ничего не сказав, распахнула дверь и мы вошли. Дом был очень чистый и просторный. Однако тогда я не успела осмотреть его, так как меня сразу же повели на второй этаж. Там было несколько дверей,мы шли к самой дальней, солдат, что постарше, открыл дверь и приказал зайти в помещение и,после выполнение его приказа, дверь тут же закрылась. Я моментально подлетела к ней, но она уже была заперта. Я стала бить по ней, кричать чтобы меня выпустили однако реакции никакой не было, будто бы в доме на самом деле не было никакого. Я поймала себя на мысли, а не снится ли мне все это? Может у меня просто жар, и это он породил все эти больные галлюцинации? Вдруг в это самый момент мама разбудит меня и я в полубредовом состоянии увижу это ее лицо, такое родной, вселяющее спокойствие и безопасность, что скоро я поправлюсь и это будет просто очень страшным сном? При воспоминаниях о мамочке слёзы подкатили к глазам, я закрыла лицо руками, пытаясь успокоиться. Надо осмотреться, потом, потом поплачешь! Подавляя дрожь во всем теле я убрала руки от лица. Я была в маленькой комнатке с тремя кроватями, комодом деревянным столом, и зеркалом над ним, также ещё я увидела во мраке очертание двери, куда она вела я не знала, и решила самостоятельно ничего не делать,- мало ли что потом со мной сделают за подобную вольность. В лагере нельзя было проявлять остальные качества, кроме безукоризненной исполнительности, за какие - либо своевольные поступки могли забить насмерть, либо же сразу в трубу. Я видела как одной женщине, что везла телегу не под тем углом( она была высокой, поэтому ей бы пришлось наклониться в три погибеля, дабы везти ее так, если бы это делала женщина вроде меня) , к ней подошла капо и начала бить ее дубинкой по лицу, рукам и спине. Это зверство прекратилось только после того, как у женщины были сломаным руки. Думаю понятно куда ее отправили после экзекуции? Я не знала куда себя деть в этой комнатке, со мной такое случилось впервые, мне было страшно, но страх вмиг исчез, когда я увидела солнце, появившееся на небе, оно светило своими лучами прямо в окно. Я неотрывно смотрела на это, оно было свободным, могло вставать когда ему угодно и если находилось в неприглядном виде- просто пряталось за своими верными защитниками-облаками. Краем уха я услышала открывающееся дверь. Я сразу же развернулась. В комнату вошла та самая горничная. В руках у неё было полотенце, на котором лежало было. Девушка пробежалась глазами по мне и остановилась на штанах, которые были все в грязи. Девушка заговорила: — Можешь не бояться, я тебя не трону. Мне велено передать тебе это, дверь откроешь, там будет ванная комната, помоешься сама, или тебе нужна помощь? Ее голос был чуть писклявым, но не раздражал, девушка выглядишь значительно лучше меня, она была хоть и худая, но худоба это была здоровой, у неё были румяные щеки и серые глаза. — Я сама смогу...- слова еле вырвались из моей груди, у меня было чувство, будто бы я не знаю как говорить. —Хорошо, потом надень платье, оно в каморе,- собеседница кивнула на него- и выходи вниз.- На этом она оставила одежду и вышла вон из комнаты. Я вновь остаюсь одна в тишине, выдохнув я решила не рисковать и сделать так, как мне велено. Я аккуратно взяла полотенце и мыло, чтобы его не запачкать своими грязными руками, и направилась к двери. Она была из светлого дерева, тонкая, я повернула ручку, открывая ее. Тихий скрип и передо мной предстаёт обычная белая ванная комната. Ничего лишнего: унитаз, сама ванная со шторкой и раковина. Все также молча я прошагала по холодной плитке. Я избегала зеркала, не хотела видеть своё лицо, боялась что потом не усну ночью. Аккуратно положив полотенце на унитаз, а грязную робу и башмаки на пол я полезла в ванну. В тот момент я не чувствах усталость, как это было обычно, в моей голове была всего одна мысль: я сейчас помоюсь! Когда первые капли коснулись моего тела, я заплакала, за эти месяца я позабыла, какого это просто мыться, ходить чистотой, не чесаться от грязи и вшей. С каждой новой порцией воды я все больше и больше избавлялась от той себя, будто бы сейчас, в этой самый момент, стоя в этой маленькой ванной я перерождаюсь, я становлюсь прежней. Той Аленой, жизнерадостней мечтающей, живой.... Вода сходила грязная, будто бы моют кусок земли, она стёкла по мне, затем утекала в сливное отверстие. Я вспомнила о мыле, которое я зажала в своих руках так сильно, что пальцы побледнели. После мыла все стало ещё грязнее, вода была все такой же чёрной, но потом, спустя какие минуты из чёрной она покрасилась в серую, а потом уже в приемлемую чуть мутную, а затем и вовсе в прозрачную. Мое тело будто бы сбросило оковы в тот момент, я будто бы сбросила пару тон с себя, стало так легко и приятно, теперь трогаю себя я чувствовала не корку грязи, которая расползлась по всей моей коже, а своё тело, мягкое, жутко истощённое, но своё! Я вновь заплакала, облокотившись одной рукой об стену, мыло щипало глаза, но эта боль, эта боль была самым приятным событием за последнее время. Закончив водные процедуры я вылезла из ванны, моя голова закружилась от нахлынувших чувств, из за чего я села на унитаз, взявшись за голову. Так я просидела ещё пару минут, затем, успокоившись и справившись с собой, взяв полотенцем закутываюсь в него, вышла из ванной комнаты . В голову не пришло, что же делать с грязной одеждой, прикасаться к ней мне не хотелось, я приняла решение оставить ее там, как своё прошлое, как все эти кошмарные бараки, со своей грязью и болезнями. Может мне повезло? Может быть это и есть мое спасение? А если это не так? Вдруг здесь будут хуже? Но все тревожные мысли были перечёркнуты образом той девушке- служанке. На ней не было побоев, она была весьма доброжелательна в общение и совсем не грязной или же в чем-то ущемлённой. Может быть она не заключённая? Вдруг просто работает здесь? За воротами концлагеря кипела жизнь. Когда я работала в поле, я видела местных жителей, также работающий неподалёку. Они всегда отводили глаза, будто бы игнорируя нас, лишь их дети, помогающие своим родителям в поле, смотрит на нас с детским любопытством. Я надела платье, оно было такое же как у моей недавней собеседнице, но без фартука, оно было мне чуть велико.Это было понятно, я тогда страдала от истощения, и даже самые маленькие размеры были на мне , как мешок. Я все также игнорировала лицо в зеркале, сосредоточившись на платье. Затем ещё раз выдохнув я пошла на первый этаж.