Русалочьи глаза

В этом странном мире слишком много неожиданностей и сюрпризов. Но кто сказал, что от этого он становится хуже? И хоть я признаю, что являюсь законченным консерватором и эгоистом, однако не могу не отметить, что иногда мне нравятся все фортели, которые выкидывает моя прихотливая судьба. Итак… Утро начинается препаршивейшим образом. Впрочем, как все и всегда. Светит солнце, поют птички, но кому они на фиг нужны? Настроение портит и осознание того, что у меня сегодня уроки. Да, я – преподаватель в школе чародейства и волшебства Хогвартс. Нет, это не наименование казённого заведения, в простонародье зовущегося «психушкой», это огромный древний замок, на территории которого находится более чем тысячелетняя школа для достаточно редко одарённых детей. Детей, отмеченных Магией. А я преподаю в этой школе тонкую и очень важную науку изготовления зелий. Ещё я – декан одного из четырёх школьных факультетов, Слизерина. Но я отклонился от темы… Не отпуская своего плохого настроения, я умываюсь и одеваюсь. Какую же мантию мне выбрать сегодня? Наверное, чёрную. Как всегда. Застёгнутую на все пуговицы до самого подбородка. И так – на протяжении всех этих шестнадцати лет. В своих привычках я постоянен, как сезон дождей в тропиках. Не представляю, как справляются другие преподаватели, а я устал бороться со студентами. С каждым годом они становятся всё тупее и тупее. Глядя на современное подрастающее поколение, я начинаю скучать по старым школьным шалостям. По временам, когда можно было напоить противника (или просто недоброжелателя, или даже друга) каким-нибудь малоизвестным ядом и наблюдать сложный, но увлекательный процесс изобретения противоядия. И мы не пользовались безоаровыми камнями. Это являлось бы признанием поражения. Правда, приходилось быть осторожным, чтобы уже самому не стать объектом пристального наблюдения. На сегодняшнем же шестом курсе так вообще только Грейнджер способна сварить мало-мальски приличный яд, остальные – бездарные идиоты. Я уже не говорю о тех, кто за пять лет обучения у меня не смогли даже научиться правильно устанавливать котёл и готовить основу под зелье. Едва переставляя ноги, я бреду в Большой Зал. Скомканные приветствия летят в меня, как гнилые помидоры. Что поделать, большинство студентов считают меня своим персональным кошмаром, и я стараюсь этому соответствовать. Аккуратно сажусь на своё место за преподавательским столом и злым взглядом обвожу свои владения. Многие места за факультетскими столами ещё пусты, а некоторые из учащихся пробираются к ним, не скрывая зевков во весь рот и протирая на ходу заспанные глаза. Вот мимо меня проходят трое из Пуффендуя: двое парней и девушка. По привычке останавливаю свой взгляд на их бледных и сонных физиономиях, вкладывая в него всё презрение, на которое способен. Господи, да что же они все такие дистрофичные! Заморыши с палочками. Парня от девочки не отличить, до того они скелетоподобны и неуклюжи. И эти трое, кстати, почти чистокровные. Раньше чистокровных магов обучали танцам, искусству движения. Эти через собственную тень спотыкаются. Я уже не говорю об уроках фехтования, этикета, верховой езды. У этих вместо лошади – метла. Но и та летит туда, куда ей вздумается. Вот так в тяжких раздумьях я клюю овсянку. Я её терпеть не могу, но не смею нарушать традиций школы. Ещё один повод для дурного настроения. А третий – завтра первая игра сезона в квиддич «Слизерин – Гриффиндор». Как всегда, Драко облажается. Я уже даже не верю в победу. А победит кто? Наш «Золотой ребёнок», Мальчик-который-выжил, Избранный. Не знаю: кто и куда его выбирал, но, жалость закрадывается, глядя на него. Какой-то приземистый, тщедушный, остроносый, как две капли воды похожий на выродка Поттера, который портил мне школьные годы. То ли дело была Лили – мать нашего «Золотого ребёнка». Роскошные волосы цвета осеннего леса, зеленые, как первая трава весной, глаза, прекрасные карминовые губы и легкий аромат ванили, как у экзотической орхидеи. Младший же Поттер – это маленькое ничтожество – даже ничем не пахнет. Как будто и не человек, а бесплотный дух. И взял моду по ночам бродить по замку, словно привидение. Сколько раз я был в шаге, чтобы отрезать ему все пути к отступлению и поймать на «горячем», но вмешивались какая-то причина или неучтенное обстоятельство, и я оставался ни с чем. Везучестью – весь в отца. Тому тоже сходили с рук все его шалости, и, поверьте мне, они не всегда являлись безобидными и милыми. Не говоря уж о том, что никогда не были детскими. Я резко поднимаюсь, упираясь ладонями в гладкую поверхность дубового стола. Пора в класс! Сейчас у меня как раз урок у шестого курса Гриффиндора. Отыграюсь на них за моё такое неудавшееся утро! Спускаясь по влажным ступеням в подземелье, где и проходят уроки по зельям, я, как всегда, кидаю взгляд на учеников, толпящихся возле лаборатории. Бараны! Как есть бараны! Не в силах терпеть это позорище, рявкаю: «В класс!» Признаюсь, с некоторым удовольствием наблюдаю, как они, сбивая друг друга с ног, усаживаются на свои места и быстро готовятся к уроку. И молчат, хотя обычно от их галдежа уши сворачиваются в трубочку. На задней парте, почти теряясь в тенях тускло освещённой лаборатории, примостились Уизли и Поттер. Два главных барана вместе. Ну, сейчас я это исправлю. – А не пора ли нам разделить нашу сладкую парочку? Уизли, оставайтесь, где сидите, Поттер, пересаживайтесь за первую парту. Быстро! В последнее время вы вдвоем даже Икотную микстуру сделать не в состоянии. Может, по отдельности осилите?! Поттер зыркает на меня зеленющими глазами, так похожими на материнские, потом пожимает плечами и переносит котёл и вещи на первую парту. Никакого смущения или неудовольствия он не высказывает. Уизли же по уши заливается багровым румянцем. – Тема урока: яды – паралитики растительного происхождения. Поттер, какое ядовитое растение вы знаете? Я думаю, за шесть лет вы хоть одно выучили? – сочусь ядом животного происхождения, редким по своему быстродействию. Мальчишка поднимает глаза в потолок и задумывается. О, Мерлин всемогущий, тугодум! – Белладонна, сэр! – Поттер, может быть, вы вспомните: какая часть этого растения ядовита? За время паузы, последовавшей за вопросом, я бы написал мемуары. – Всё, кажется. Нет, определенно, этот мальчик – имбецил. И вот ЭТО победит Темного Лорда? Мне, пожалуйста, отдельную палату в больнице для душевнобольных! – Вам правильно кажется. – «Подожди, Призрак Замка! Урок ещё не окончен!» Но любимая тема утягивает в свои пучины, и я уже почти не замечаю остекленевшие взгляды большинства. Особенно такого ничто, как Уизли, погрузившегося в свой собственный астрал и пытающегося нарисовать мой профиль в своем пергаменте. Талантом художника его Мерлин обидел, как и талантом зельевара… Я стараюсь как можно доступнее и полнее изложить тему ядов. Ведь каждая клетка моего многострадального тела ощущает войну, немного затихшую сейчас, но совсем ненадолго. И знания о ядах и противоядиях становятся необходимой вещью именно в такие моменты истории. Разбирает банальная досада, что я, проживший на этом свете тридцать шесть лет, сильнее ощущаю это, чем шестнадцатилетние юнцы, которым предстоит ещё победить в этой войне. А вместо этого они тупо марают пергамент и не делают попыток понять то, о чем я говорю. Заканчиваю я, как всегда, практикой. – До конца урока приготовьте мне Вино Грёз. Кто скажет, что это за яд? Я удивлен, что даже маленькая, но довольно-таки талантливая всезнайка Грейнджер не поднимает руку. Клинический случай! Они вообще читают хоть что-то помимо учебников иногда перед контрольными и брошюр о квиддиче?! – Понятно! Вино Грёз – это смертельный яд паралитического действия без вкуса и запаха, как Веритасерум. Но легендарно это зелье тем, что вызывает сильнейшие эротические галлюцинации. Так что жертва умирает в блаженном полусне. Имеются свидетельства в источниках, датируемых тринадцатым-четырнадцатым веками нашей эры, что Вино Грёз было сильнейшим, но запрещённым уже тогда афродизиаком из-за сильного подчиняющего эффекта, которым так славится Империус. Но древний рецепт был утерян. Поэтому попытайтесь мне приготовить его хотя бы в таком купированном виде. Противоядием к нему служит безоар. Приступайте, рецепт на доске. Я прохаживаюсь по классу, заглядывая в котлы студентов. – Финниган, куда ты сыплешь девясил, у тебя же вода в котле не закипела! Браун, не любуйся своим отражением в лезвии ножа, шинкуй корень болиголова! Позади слышится громкое шипение, и жирный чёрный дым заполняет всю лабораторию в мгновение ока. Разгоняя едкие облака заклинаниями и утирая рукавом мантии выступившие слёзы, оглядываюсь на наглеца, посмевшего испортить мой урок. О, мать моя магичка, Долгопупс опять умудрился расплавить котёл! Сегодня на третьей минуте практического занятия. Идём на мировой рекорд! – Долгопупс, вы – неуклюжий тупица. С сегодняшнего дня после уроков вы приходите сюда на отработку. Может быть, флюиды лаборатории заставят вас сварить хоть одно зелье правильно! И минус двадцать баллов с Гриффиндора! Вполне ожидаемо, что Долгопупс даже икать начинает на нервной почве. «То ли ещё будет!» – обещаю я ему про себя, изобретая самые неприятные наказания, которым я подвергну его на отработках, и направляюсь дальше по рядам. На закуску заглядываю в котёл Грейнджер. Обычно это Умиротворяющий бальзам на мои немного издёрганные нервы. Но, увы! Сегодня – посредственно! Я откровенно разочарован. М-м-м! Следующий: Поттер. Ну и что тут у нас? Я даже останавливаюсь. Зелье Поттера представляет ту идеальную промежуточную фазу, которой студентам почти никогда не удается добиться. От неожиданности я протираю глаза и склоняюсь над его котлом ниже. Не галлюцинация. Перевожу изумлённый взгляд на владельца котла. Случайность? Увидев моё удивление, Поттер открывает рот и быстренько закидывает в зелье пару лишних стебельков аконита. Специально? Я настороженно смотрю в его испуганное лицо. Он явно нервничает, ожидая того, что баллы с его факультета полетят в одну секунду, как перелётные птицы. Мне льстит его испуг, но прежде всего я – учитель. И правильно приготовленное им зелье можно считать моей маленькой педагогической победой. Поэтому я резко отворачиваюсь, делая прогулочный вид, но краем глаза наблюдаю за обычно бездарным мальчишкой. Странно, но Поттер, убедившись, что я не слежу за ним, принимается красиво и ровно нарезать длинные ножки грибов псилоцибе на тоненькие полоски, затем выжидает положенное время вызревания зелья и точно в срок бросает последний ингредиент. Стоп! Откуда такая тщательность и аккуратность у безалаберного ученика? Моя интуиция нашептывает мне, что, похоже, я таки позволил старой школьной ненависти, за сроком давности уже почившей на кладбище, застить мне глаза. Да и как тут не возненавидеть, если каждый раз, когда речь заходит о младшеньком Поттере, Дамблдор подчёркивает его сходство с отцом?! Звонок на перемену прерывает мои размышления. Как я и предполагал, большинство приготовленных зелий можно смело выливать в унитаз. Неплохими оказываются зелья Грейнджер и Поттера, который так и не смог его испортить лишними стебельками аконита. Но я не понимаю, зачем он их бросил в свой идеальный отвар? Этот вопрос преследует меня все оставшиеся уроки, и студенты, видя мою задумчивость, пользуются этим: семикурсник с моего факультета умудряется взорвать свой котел с зельем, которое поэтично зовётся Жидким Огнём. Только мой автоматически сработавший рефлекс спасает большую часть учащихся от сильнейших ожогов. Это снадобье относят к разряду Высших из-за опасности его приготовления. На последних стадиях, попадая на кожу, оно разъедает мягкие ткани до костей, заставляя пострадавшего человека испытывать сильнейшую боль. До сих пор не понимаю, зачем директор Дамблдор настоял на изучении этого, отнюдь не безобидного зелья в рамках школьной программы. Пострадавших от Жидкого Огня оказалось трое: сам виновник взрыва и двое его ближайших соседей. Хорошо, что я всегда держу под рукой полный набор лекарств первой необходимости, так что в больничное крыло все они попадают уже более или менее здоровыми. Пара дней – и всё будет в полном порядке, но отработку… я назначу, в назидание остальным слизеринцам, хоть баллы, естественно, и не сниму. Направляюсь в Большой Зал на ужин, и на меня накатывает усталость за все эти шестнадцать лет. Получив порцию раздражающего сочувствия от директора и порцию негодования от моей коллеги, профессора МакГонагалл, за то, что Малфой опять сцепился во дворе с Поттером, я принимаюсь за еду. Мой кубок с тыквенным соком как-то жалобно звякает. Что такое? Я нюхаю содержимое: сок, как сок. Вероятно, нервы расшалились. Да и вряд ли кто-то сможет трансфигурировать мой сок во что-то более опасное. В силу своих недалёких способностей. И вопреки кричащему разуму, выпиваю всё до дна. Первые признаки появляются, когда я принимаю вечернюю ванну. В животе начинает зарождаться нечто такое… приятное, лёгкое, щекочущее удовольствие. Похоже на приворотник, но достаточно слабый. Я усмехаюсь – это кому-то лучших отметок захотелось? Неспешно вылезаю из ванны, заворачиваюсь в тёплый махровый халат и нахожу заветный флакончик с мутной бордовой жидкостью. Это малознакомое для студентов зелье хорошо использовать в качестве универсального антидота против несильных вмешательств в личную жизнь, таких, как «Невинный поцелуй», «Валентинка» и подобных стимуляторов. Я отхлебываю немного перечного на вкус зелья, и ощущение лёгкости и фальшивого счастья быстро пропадает. Потягиваюсь всем телом и, путаясь в длинной, до пят, классической ночнушке, укладываюсь в свою холодную холостяцкую постель, предвкушая встречу со стариком Морфеем. Но заснуть мне не удается. Сначала появляются едва ощутимые покалывания в пальцах ног. Потом воздух комнаты начинает медленно, но уверенно накаляться. Делается невыносимо жарко. Пока не стало поздно, я пытаюсь подняться, чтобы определить, что же за чертовщина была в том кубке с соком. А в этом я уже и не сомневаюсь. Но время оказывается безбожно упущенным, и всё выходит из-под контроля. Симптомы наваливаются все и сразу: по венам стремительным потоком мчится кровь, разносясь острейшим возбуждением по телу, кожа становится чувствительной настолько, что я ощущаю, как накрахмаленный хлопок ночной рубашки задевает сжавшиеся соски и не только их. Мне не хватает воздуха. Вся кровь приливает к коже, которая горит как обожжённая. Даже дыхание причиняет такую сладкую и непреодолимую боль, что я стараюсь не дышать, вплоть до чёрных точек перед глазами. «Пока я ещё в сознании!» – проносится торжествующая мысль, которая тут же растворяется во второй волне наваждения. На краю обзора я замечаю гибкую фигурку, метнувшуюся от входной двери к изножью моей кровати. «Дай мне только увидеть твоё лицо, и завтра с утра ты поедешь на поезде домой!» – злость поднимается и усиливается прямо пропорционально возбуждению и чувству полной беспомощности, которое мне ненавистно. Но неожиданный гость прячется в тени зелёного балдахина и только наблюдает за мной, а я за ним (или ней) из-под опущенных ресниц. В конце концов этот самоубийца направляется ко мне. Я жду, изнывая от желания убить виновника или заняться с ним сексом. А может, и то и другое одновременно. И эти желания вытесняют все остальные в воспалённом мозгу. И вот уже видно, что ночной пришелец – невысокий и худой, но таких у нас в школе большинство. Меркнущее сознание я всё ещё удерживаю с помощью силы воли, но в моём самообладании уже появляются такие трещины, что скоро наружу вылезут все мои демоны. А тонкая фигурка не спеша приближается, надеясь дать стрекача, если я смогу справиться с той отравой, которую по невнимательности и самонадеянности выпил. Изменчивый лунный свет в наколдованном окне внезапно освещает лицо ночного гостя. Я тихо вскрикиваю от неожиданности – на меня смотрит Лили, моя любимая и потерянная Лили. Она понимает моё удивление, шаловливо улыбается и идёт в обход моей кровати. Какое-то время я не вижу ее, но уже через пару минут чувствую, как её прохладные руки улиточками заползают под мои ночные покровы. Я мечусь и зову её, захлёбываясь стонами. А она чувственно облизывает губы, заглядывая в моё лицо сверху, и продолжает свою пытку удовольствием. Потом останавливается, широко распахивает свои невероятные глаза и скидывает одежду. Это всё, что я запомнил с той ночи. Я даже не помню, что у неё было под одеждой, дальше мой мозг погружается в такие пучины наслаждения, что я уже и не осознаю: кто я и где нахожусь. Сплошная пытка удовольствием.