Русалочьи глаза

Теперь вечера у меня оказываются заняты частными уроками. Флитвик так называет вечера в обществе двух прекрасных продажных леди-полукровок, с которыми устраивает необыкновенные кутежи. А я действительно работаю. Для начала читаю Поттеру вводную лекцию о вреде гуманизма на его отдельно взятый организм. Приводить примеры даже не требуется. Гарри кивает так усердно, что напоминает китайского болванчика. Хуже обстоит дело с зельями. Приходится заставить повторить его по-новой всю школьную программу по зельеварению за все годы обучения, а также изучить некоторые вариации приготовления сложных декоктов для расширения кругозора. Теперь на общих уроках ему всё дается намного легче, но взлеты котла пару раз всё же случаются. Я опасаюсь, что он быстро потеряет интерес к нашим индивидуальным занятиям и в один вечер просто не придёт, а наказать я его не смогу. Да и не захочу. Я часто ловлю себя на мысли, что живу этими моментами. Что способен переносить чересчур слащавого директора, чересчур тупых и наглых студентов только благодаря тому, что вечером увижу умные пытливые глаза, услышу действительно заинтересованные вопросы. И, скажу честно, я не узнаю Поттера. Полная концентрация сил и внимания, дополнительную литературу он просто «проглатывает» книгу за книгой, и, что важнее всего, сейчас он гораздо меньше врёт. Скоро, очень скоро он берётся перечитывать мою личную библиотеку, так как школьная уже не отвечает его требованиям. Но больше всего его интересуют боевая магия и мастерство дуэлей. Я заставляю его тренироваться не только с палочкой, но и с шестом, мечом и рапирой. Он повинуется безоговорочно, без условий, без лишних и неуместных вопросов: зачем, почему и как. Мне иногда кажется, что он доверяет мне настолько, что скажи я прыгнуть вниз с Астрономической башни, он бы прыгнул, не задумываясь. Я уже отношусь к Гарри не как к сыну ненавистного мне Поттера, а как к собственному, если не принимать во внимание некоторые желания, возникающие во мне время от времени при виде его вспотевшего тела. Хотя после того памятного вечера я к нему даже не прикасаюсь, на что он, кажется, злится. И иногда вкладывает в свои заклинания чуть больше силы, чем необходимо. Поэтому синяки, ушибы и отбитый копчик быстро становятся для меня привычными. Гораздо хуже обстоит дело с другими вещами: я почти забросил шпионаж для Тёмного Лорда и директора и полностью «забил» (такие выражения я заимствую у Драко) на трупоедов Хогсмида. О чём любезно напоминает мне Дамблдор, который после общения с делегацией из деревни жаждет пожать мне скорее шею, нежели руку. Поэтому на патрулирование я иду вместе с Гарри, или, как я называю его, когда он снимает личину невзрачного серого существа, Фобосом. Другим обличьем – тёмного желтоглазого демона – он теперь совсем не пользуется. Для подобных вылазок я заказал у мадам Малкин чёрную, похожую на мою, мантию. Фобос сначала не сильно обрадовался обновке, но после первой же «дегустации» признал, что двигаться в ней очень неплохо, а под ней можно спрятать группу из семи гномов и одной Белоснежки. Таким образом, прохладной ночью в новолуние мы с Фобосом отправляемся претворять полученные знания в жизнь. Практические уроки антигуманизма мы решаем проходить на гулях местного производства. Не знаю, как в официальной версии, но в старых книгах по некромантии я находил довольно непростой ритуал для создания гулей из живых людей с помощью частей тела мертвых. Такой себе вид «поцелуя дементора». Даже после отмены ритуала вернуть в нормальное состояние никого не удавалось. Поэтому остаётся лишь зачищать их ряды. Я сто раз говорил Дамблдору, что кто-то в Хогсмиде тренируется создавать марионеток, но он только отмахивался. «Остатки после первой магической катастрофы!» Мы идём ночными улицами Хогсмида с закрытыми лицами и оружием за плечами. Как все трупоеды, гули малочувствительны к магии, зато обладают завидной пространственной ориентацией и двухдюймовыми когтями с запасами трупного яда. Поэтому за нашими спинами торчат рукояти прекрасных эльфийских клинков. Вот оно – маленькое сельское кладбище. Темно, хоть глаз выколи. А свет зажигать нельзя, потому что на надгробиях от дрожащего огонька «Люмоса» появляются колышущиеся тени. Легко пропустить нападение, и шарахаешься от каждой покосившейся плиты. Поэтому мы двигаемся в темноте, как неведомые ночные хищники, бесшумно и слаженно, хотя это сложно при состоянии узких кладбищенских дорожек. Вдалеке ухает филин. Вроде бы всё и тихо, и чинно. Я уже несколько расслабляюсь, вспоминаю о новой, присланной Люциусом, пене с экзотическим ароматом. Старческие радости! Как вдруг из-за стены склепа на меня прыгает нечто, выпуская немаленькие когти. Вероятно, это нечто решает, что я – его добыча, злобно рычит. Собственно рык и выводит меня из ступора. Шипение клинка, выходящего из ножен, звучит музыкой жизни. В тот же миг с тонкой полоски голубоватой стали уже стекает кровавая река. Но их как прорывает: один, второй, третий... Гарри выхватывает свой меч и бросается ко мне. Но нас медленно и методично, без тактики и какой-либо стратегии, окружают. Мы задыхаемся под натиском полчища тварей. А я ещё стараюсь и за Фобосом присмотреть хоть одним глазком. У меня уже руки болят от рубящих ударов, а гулей не становится меньше. И мне не остается ничего другого, кроме последнего, самого неприемлемого варианта: коротко приказав Гарри защищать мою спину, я начинаю выстраивать канву заклинания. Почувствовав волны исходящей от меня магии, трупоеды удваивают натиск, и я боюсь открыть глаза, чтобы не увидеть, как хрупкое тело моего спутника искромсают ненасытные твари. Но монотонный свист клинка свидетельствует, что всё ещё в относительном порядке. Когда магия заканчивает собирать силу в одной точке, мне остаётся произнести слово-активатор, и… полкладбища нет. Но ведь гулей тоже нет? Фобос выглядывает из-за моего плеча и присвистывает: – Это так вы, профессор, бережете памятники архитектуры? Мой ответ состоит практически из слов, непроизносимых в культурном обществе. Фобос аж рот раскрывает, услышав это от меня. – Профессор, а ругаться вы меня, случайно, учить не будете? – с надеждой спрашивает он. Я только загадочно улыбаюсь его детскому восторгу. Остатки кладбища вновь тихи и пустынны. Если какая-то тварь и избежала смерти, то благоразумно затаилась до лучших времен. – Нам пора, на сегодня прогулка окончена, – я спешу вернуться в замок. Когда мы входим в Хогвартс, Гарри уже намеревается попрощаться и идти к себе, но я тоном, не предусматривающим пререканий, приказываю отправляться в лабораторию. Я должен удостовериться, что его не укусили и не поцарапали. Последствия этого могут быть самыми печальными: от заражения крови, которое я смогу вылечить, до паралича и смерти, которые мне неподвластны – на когтях гуля какой только заразы нет. Поди потом расскажи директору новую сказочку о голосе, который завёл Поттера аж на сельское кладбище! Фобос удивляется моему приказу, но, как всегда, повинуется. В лаборатории я сам стягиваю с него мантию, отыскивая хоть малейшую царапинку на теле. Я бы и дальше продолжал изображать из себя наседку, но меня прерывают самым наглым образом – он меня целует. Не знаю, то ли он практиковался на ком-то, то ли в его возрасте действительно быстро учатся, но мои далеко не пугливые мысли сразу разбегаются по самым тёмным закоулкам моего мозга. В голове становится совсем пусто. Руки безвольно повисают вдоль тела – я только наслаждаюсь его смелыми прикосновениями, его настойчивостью. И уже собираюсь сдаться на милость победителя, когда в дверь стучат. Я говорю «стучат», но нет, её пинают как злейшего врага. Я молча и с немалым сожалением указываю Фобосу на камин. Тот кивает, и через мгновение в нём взметывается и опадает изумрудное пламя. Я вздыхаю: «Какой вечер пропал!» – и плетусь открывать дверь. На пороге стоит злой, как горгулья, Дамблдор. Пожелав мне доброго вечера с шипением гадюки необыкновенной, он спрашивает: а не я ли, случайно, снёс половину сельского кладбища? – Да, директор, и сделаю это ещё не раз, если не начнется расследование: откуда они там берутся. Ну, не почкуются же, в самом-то деле?! А вернуть кладбищу прежний вид можно двумя взмахами волшебной палочки. Мне же вас учить не надо? Дамблдор поджимает губы, затаив злобу: разговор явно идёт не в том русле, как он ожидал. – Но все же, Северус, помни, что мы, как представители магической элиты, должны доказывать СВОИМ примером бережное отношение к окружающему миру, а не вандализмом на кладбище. И убрать за собой ты мог сам, а не ёрничать передо мной! Мог, кто же спорит! Но не скажу же я этому… милому старичку, что меня больше занимало здоровье его обожаемого Гарри Поттера. Ну вот, накаркал… – Кроме того, я хочу поговорить с тобой на деликатную тему. Северус, ты не замечал, как Гарри переменился? Гермиона говорит, что он часто исчезает куда-то по вечерам. И с друзьями почти не общается. Судя по всему, Дамблдор пытается загладить свою резкую речь, переведя разговор на новый раздражитель. Я не хочу его разочаровывать, но мой ответ его несказанно удивляет. – Странно, что вы задаете такой вопрос МНЕ, директор! Насколько я помню, под моей ответственностью Слизерин, а Поттер, как и вся его семейка до этого, учится на Гриффиндоре?! И, раз уж вы спросили, Поттер в таком возрасте, когда даже близким друзьям не говоришь: с какой девушкой познакомился и куда идёшь. А мисс Грейнджер пора бы завести собственную личную жизнь и не совать свой любопытный нос туда, где его можно лишиться! – Ты прав, Северус, как всегда, прав. Первые встречи, первые тайны, первые прогулки под луной… это так романтично! Дамблдор спохватывается, что у него ещё есть на сегодня дела и, наскоро попрощавшись, удаляется. Я со вздохом закрываю за ним дверь: связался на свою голову с директором, теперь изображай из себя комнатную собачку пополам с личным исповедником. Ну да демоны с ним: меня ждёт ванна и экзотический аромат дальних стран. Хотя хочется совсем другого: горячего гибкого тела обладателя необыкновенных изумрудных глаз. И неожиданная ревность ядовитой змеёй начинает сжигать внутренности – Грейнджер права, говоря о том, что Поттеру стоит влюбиться в нежную девушку или молодого, по-юношески прекрасного парня. Зачем ему старый, некрасивый профессор, да ещё и с мерзким склочным характером? Как, смеясь, говорил Люциус, с моим характером можно из драконов гувернанток делать. Сжигающую нутро ярость вымещаю на подвернувшейся под руку банке с сушёными скарабеями. С каким садистским удовольствием втаптываются потрескивающие жуки в пыльный ковер, даже передать не могу! Но помогает! Проходит ещё некоторое время. Сказать, что мы с Поттером продвинулись дальше – это не сказать ничего. Заклинания, бои и ритуалы сменяют друг друга в бесконечном калейдоскопе вечеров. Я уже начинаю понимать, что ни Дамблдор, ни Тёмный Лорд не догадываются, что из себя представляет Поттер. Я сам едва справляюсь с Гарри на тренировках, а в реальном бою, если его знания помножить на холодную расчетливую ярость, никто из наших Великих не устоит перед ним. Правда, теперь я вижу и другую сторону жизни «Золотого мальчика» Гарри Поттера: ненавистные родственники, тяжёлый труд, постоянное одиночество, издевательство двоюродного брата… Я с удивлением, смешанным пополам со злостью, узнаю, что у Поттера даже нет собственных фотографий, кроме тех, где он в школе с Уизли и Грейнджер. Зачем охранять ребёнка, если такой заботой запросто можно свести его в могилу или довести до Азкабана? Я сделал копии со своих старых фотографий, где я вместе с его матерью, Лили. Никто и никогда не видел слёз благодарности в этих невероятных глазах, а я видел. Видел, как он прижимал эти кусочки бумаги поближе к сердцу, как дрожали его губы, как он едва сдерживал рыдания. Теперь я понимаю, что даже такая недалёкая и эгоистичная псина, как Блэк, могла показаться ему отличной семьей. А дальше – лучше! Непонимание друзей, попытки тотального контроля со стороны Грейнджер, зависть со стороны Уизли. А он только хотел быть обычным человеком, иметь нормальных друзей и завести постоянных врагов. Да, в такой ситуации даже ненависть ко мне может перерасти в нечто другое, хоть я ещё и не знаю во что. Заодно выясняю, что охранный медальон, хоть и подлинный, но не рабочий. И где Лили его откопала? После тщательной диагностики и моего подробного объяснения, что артефакт опасен и способен в бою повести себя непредсказуемо, Гарри прячет его в своих вещах и больше не надевает, храня его сугубо как память о матери. Отца он не любил. Слишком много знал о грешках старшего Поттера. Откуда он о них выяснил – одному Слизерину известно! Под конец его обучения я оставляю один из сложнейших разделов магии – магию разума, самым слабым заклинанием которой является Империус. Несложными навыками окклюменции он уже обладает, но чего мне это стоило! С легилименцией же пока весьма туго. Но на следующий день взрывается бомба. «Пропал Гарри Поттер!» В числе первых, к кому вламывается директор, оказываюсь я. Видимо, что-то подозревает, старый хрыч! Потом – хижина Хагрида, Хогсмид и вся огромнейшая территория замка. Мои коллеги очень удивляются, когда я предлагаю свою помощь в поисках. Дамблдор чуть не плачет от умиления – а меня тошнит от его соплей. Но все наши поиски бесполезны – Поттер как в воду канул. Вечером, когда замок погружается в тревожный сон, я пытаюсь найти его магически, благо несколько чёрных волосков из его шевелюры у меня имеются. Я закидываю всё необходимое в Омут Памяти, достаю из сознания свою мысль о нём. По идее, в Омуте должно появиться завихрение, моя мысль сольется с реальностью, и можно будет увидеть, чем занят Гарри в данный момент. Но завихрение не появляется. На поверхность моей мысли всплывает лицо Фобоса, беззвучно шевелит губами и исчезает. Я не представляю, что это значит. Я перелопачиваю гору книг, но объяснения так и не нахожу. Книги горой старых скорлупок валятся под ноги, но мне на них наплевать. Я хожу по комнате из угла в угол, бормоча ругательства и заламывая руки. Драко, заглянувший ко мне после отбоя поболтать, шарахается от меня, и в моем обостренном сознании проносится его мысль, что я свихнулся. Да, я, словно помешанный, бросаюсь за книгами, артефактами. Я пробую пятнадцать различных способов магического поиска, но все ритуалы показывают, что искомый мертв. Отчаяние захлестывает меня с головой. Наконец, я беру себя в руки и пытаюсь мыслить логически. Дыхательная гимнастика, спокойные пассы дрожащими руками – туман паники отпускает уставший мозг. Абстрагируйся, Северус, абстрагируйся! Итак, Гарри пропал. Есть два варианта: он ушёл сам или не сам. Ещё вчера Фобос с восторгом подпрыгивал, сидя по-турецки на лабораторном столе, от радостной вести о новых занятиях. Так что я сильно сомневаюсь, что он ушёл сам. Тогда кто-то должен его похитить, опоить или привести в бессознательное состояние другим способом. Я бы мог это представить с тем Поттером, которого знал предыдущие пять лет, но с этим… Сильно сомневаюсь. Остается лишь предательство. Но кто? Из самых близких друзей только Уизли и Грейнджер. Вот с них и начнём. Не став дожидаться утра, я вламываюсь посреди ночи в апартаменты МакГонагалл и прошу (но очень требовательно) поговорить с Уизли и Грейнджер. МакГонагалл скрепя сердце соглашается, правда, не сразу. Первым я решаю допросить Уизли. Здесь даже серьезной легилименции применять не приходится – всё лежит на поверхности. Он искренне переживает за пропажу, немного завидует, что не из-за него такой переполох. Но это даже на его веснушчатом лице написано крупным готическим шрифтом. Всё понятно – не тот. Следующая на очереди – мастерица на все магические руки, Гермиона Грейнджер. А вот тут меня ожидает большой сюрприз: разум маленькой заучки накрепко запечатан. Нет, это не то, что при окклюменции, когда разум закрывается изнутри, и никто не может вытянуть каких-либо сведений. Разум же девочки запечатан снаружи и так, что вряд ли она понимает, что делает. Когда я нажимаю на щиты, она принимается срывать с себя одежду, рычит, кидается на меня диким зверем. На её крики прибегают Дамблдор и МакГонагалл. Сначала, узрев Грейнджер в разорванной в клочья одежде, они несколько обижаются на меня, но, услышав звериное рычание из уст студентки, соглашаются помочь. Почти два часа мы взламываем её разум, при том, что мы втроём – далеко не новички. Вокруг нас бушует магия. Она так пронизывает всё вокруг, что волосы у всех троих стоят дыбом, а некоторые портреты не могут передвигаться вне рам. Особенно интересно выглядит директор, его борода напоминает стрелку компаса. Но вот сломана последняя печать, и Грейнджер мешком валится на пол. Но времени миндальничать с ней нет. Такой уровень выдаёт очень сильного противника. Уложив её на диван, мы начинаем вытягивать из разума девочки воспоминания: одно за другим. Но не находим там ничего стоящего. То есть узнаем, конечно, как мисс подлила своему лучшему другу за ужином подчиняющее зелье, привела его на галерею башни в таком состоянии и видела, как неведомая ей сила подхватила не сопротивляющегося Гарри и унесла, но ни лиц, ни других зацепок её память не хранит. Дамблдор уходит играться со своими определителями магии, МакГонагалл отправляется в Больничное Крыло за Укрепляющим. А я, сбагрив их обоих, пытаюсь прочесть магическую подпись. Для магов это как дактилоскопия для магглов. Мантия уже давно прилипла к вспотевшей спине, когда мои попытки дают результат. И это оказывается полной неожиданностью: магическая подпись указывает на Родольфуса Лестрейнджа. А если это старина Руди, тогда Фобоса надо искать у Тёмного Лорда. Сказать, что я онемел, это не сказать ничего. Я пребываю в шоке. Не заботясь уже ни о каких приличиях, я покидаю Хогвартс, едва дождавшись прихода МакГонагалл, чтобы та позаботилась о девочке. Предрассветное небо уже наливается розовым, когда я трансгрессирую в змеиное логово. Резиденция Темного Лорда сейчас находится в древнем храме какого-то зверодемона. Таких храмов в средние века было достаточно в Европе. Некоторые из них простояли столетия, укрытые камуфляжными заклинаниями, другие нашли и уничтожили. Помню, как Волдеморт два месяца искал и расколдовывал этот. Но зато в его распоряжении теперь огромное помещение, разделенное на жилые комнаты, комнаты для прислуги и развлекательный комплекс. То есть огромная крытая арена с решётками по контуру и трибунами для зрителей. Зная замашки нувориша-Повелителя, все сиденья были обтянуты бархатом, полы покрыты дорогими коврами. Благородные семейства значительно поубавили количество золота в личных хранилищах, исполняя капризы своего кумира. Весь двор Его Темнейшества находится сейчас здесь, на трибунах. Некоторые уже здорово под градусом или другим запрещенным, но желанным допингом. Собственно, и сам Тёмный Лорд не брезгует сильно действующими средствами и теперь всё чаще напоминает Дамблдора в приступах детской непосредственности. Только эта непосредственность многим выходит боком. И я боюсь, что выйдет и Фобосу. Глядя на нетерпение некоторых подлиз, я делаю вывод, что такое веселье проходит здесь столь же регулярно, как трансформация у Сивого. По песку уже разгуливает прекрасная особь мантикоры. Красивейшее человеческое лицо её безмятежно, тело льва – грациозно, а скорпионий хвост свернут калачиком. Вероятно, нападать она не собирается. Свита же Тёмного Лорда застыла в предвкушении. Среди приевшихся лиц Пожирателей вижу несколько новых, но по жестам, которыми их одаривают старожилы, они здесь заменяют девочек лёгкого поведения. Одно такое порождение чьего-то слабоумия сидит на коленках у Повелителя, наманикюренным пальчиком ковыряя воротник змееуста. Заметив меня, Волдеморт делает жест приблизиться, что я и спешу сделать. Его бледная рука удобно устроилась на ляжке андрогинного мальчишки лет четырнадцати с поблёкшим взглядом прожженной шлюхи. – О, Северус, смотрю, ты, наконец, выбрался из-под крылышка Дамблдора? Решил присоединиться к забаве? Предчувствие опасности царапает по позвоночнику. Глядя на моё недоумевающее лицо, он добавляет: – Мы решили покормить зверушку. Садись – полюбуешься. Я падаю на лавку неподалёку, пытаясь заглушить волну отвращения к виду полного человеческого разложения и деградации, демонстрируемых свитой лизоблюдов, и перевожу взгляд на арену. Чувствую пятой точкой – зрелище кормёжки будет ещё то. На песок выталкивают худенькую фигурку, при виде которой у меня внутри всё холодеет. Я этого человечка и с закрытыми глазами узнаю. Поттер, но, судя по лицу, намерен сражаться. Идиот, вряд ли он понимает, что за зверь – мантикора. Не выражающее ничего лицо способно сбить с толку даже очень опытного бойца, не то чтобы такого, пусть и талантливого, юнца. Тело льва само по себе не слабо, а тут ещё скорпионий хвост с ядом парализующего действия и ядовитые шипы на нем, способные пролетать несколько десятков ярдов. Не говоря уже о том, что зверюга ростом с трёх человек. Страшнее всего то, что магия на мантикору почти не действует. Даже я никогда не сражался с ней, хоть и предлагали большие деньги. Демоны преисподней, я чуть не вскакиваю. Швырнуть бы какое-нибудь мясо на арену, напичкав смертельной отравой. Но ничего ядовитей меня в округе нет, а прыгать самому – это загубить даже маленькую надежду на спасение. Следом за Гарри на арену выбрасывают меч, чтобы было интересней. Фобос лениво подходит к мечу, берёт его в руку, привычно машет, приноравливаясь к его весу. Я не могу понять, почему он не пытается смыться. Он давно прекрасно обходится без палочки, а значит, половина движения – и ищи ветра в поле. В смятении чувств я вцепляюсь пальцами в дерево лавки, закусывая губы и сдерживаясь, чтобы не устроить разнос в перенятой лично у Поттера манере скандала. Волдеморт усмехается, искоса поглядывая на меня, стряхивает малолетнюю шлюшку с острых колен, неторопливо вынимает палочку, при этом гаденько ухмыляясь, и направляет её себе на горло: – Сонорус! – и его невероятно громкий шипящий голос разносится над ристалищем. – Гарри, условие твоей свободы разгуливает рядом с тобой по песку. Победишь её – и можешь быть свободен. Квиетус! – Отпусти Снейпа целым и невредимым, и я сделаю всё, что хочешь, – доносится с арены. Вся свита застывает, пытаясь разглядеть на моём лице хотя бы тень эмоции. И хуже всего то, что на меня в упор смотрят злые красные глаза Волдеморта. – Ну что, Северус, ничего не хочешь сказать? Встать на защиту своего любовничка? Хотя это бесполезно, поверь. Он умрёт. Сегодня. А ты будешь ещё долго мучиться! Я заставлю пожалеть о твоём предательстве! Ты принадлежишь мне! И только мне! Он протягивает руку и кончиками пальцев гладит меня по щеке. Наверное, этот жест становится последней каплей… Зрение заволакивает красной пеленой от долго сдерживаемого гнева. Я мало помню из того, что происходит потом. Свора безумцев кидается на меня, горя желанием выслужиться перед своим господином. Сквозь гул бурлящей в ушах крови я ещё слышу свистящий крик Тёмного Лорда: «Брать живым!» Через вату морока, окутывающую мой мозг, до меня доносятся вопли, проклятия, угрозы, но больше всего меня манит кровь. Мне не удаётся вытащить палочку из кобуры, и теперь я голыми руками рву противников, направляя магию в пальцы, ставшие стальными когтями. Кровь струйками стекает по моему лицу, рукам, впитывается в волосы. От неё становится тепло и даже как-то уютно. Я начинаю урчать от удовольствия, купаясь в нежном липнущем коконе. Не знаю, сколько длится эта потеха, но, когда пелена спадает, я едва держусь на ногах, пьяный от металлического запаха крови. Вокруг меня – трупы, горы истерзанных трупов. Трусливые шлюшки Повелителя и свиты исчезли, по крайней мере, их тел я не вижу. И только полуживой Тёмный Лорд слабо постанывает под телами мёртвых верных своих «шестерок». Я не откладываю реванш на потом. Всё, что мне нужно – с помощью ритуала привязать все ошметки души Тёмного Лорда к ещё тёплому трупу, чтобы отправить весь этот кошмар в небытие. Что я и делаю. Дармовой кровью рисую пентаграмму, вписываю все необходимые символы и руны и призываю Магию в свои помощники и судьи. Тёмный Лорд истошно кричит, пытаясь выбраться из-под трупов, но где уж ему… Когда Волдеморт перестаёт издавать всякие звуки и затихает, я, покачиваясь, пробираюсь к входу на арену. Внутри бьётся мысль: «Только бы он выстоял! Нужно успеть!» Рядом раздаётся жуткий рёв. Обычно голос мантикор похож на звучание свирели: ласковый, убаюкивающий, но не в этот раз. Я выбегаю на песок, прихватив по дороге первый попавшийся клинок, и замираю. Мой доблестный ученик в одних лохмотьях от форменных брюк стоит над бьющимся в конвульсиях телом чудовища, держась за раненное жалом плечо. Я обнимаю его, оцепеневшего, забираю из напряженной руки железяку, по чьему-то невежеству названную мечом. Он поворачивается ко мне, улыбается своей неповторимой улыбкой, чтобы через несколько минут упасть в обморок. Твою мать, Поттер, не смей оставлять меня! На раненом плече становится видна слишком характерная синева. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Яд! Да что же ты, Фобос, у меня такой везучий?! Теперь время играет против нас. Я трансгрессирую в Лондон, затем в Хогсмид. Заклятие левитации. Ненавижу это средство передвижения, но выбора не остается. Волосы рвёт пронзительный холодный ветер, на руках лежит мой Гарри, откинувшись мне на плечо. Кажется, он просто спит. Но я-то знаю, что яд уже глубоко въелся в его тело. Шансов на выживание остаётся с каждой минутой всё меньше. Приземлившись на вершину Астрономической башни, я бегу изо всех сил. Я никогда так не бегал – ни до того, ни после. Я не смог спасти в своё время его мать, полагаясь на помощь других, но сейчас я приложу все свои силы, чтобы не дать ему умереть. Флакончик со слезами феникса стоит на краю моего стола, где я его и оставлял. Несколько капель – и рана затягивается, но как вывести впитавшийся в кровь яд? Огонь под котлом, широкий взмах рукой и раскатывающиеся во все стороны бутылочки. Картинки, как пазл: пушистый пар, жидкость с мягкими переливами, отдельные всплывающие пузырьки. Я приготовил противоядие от яда, подобного этому, и даже смог влить несколько положенных капель в посиневшие губы. Но Гарри находится между жизнью и смертью. Я оставляю его лежащим на диване и только после этого смотрю на себя в зеркало. От увиденного становится дурно – я весь покрыт кровью с макушки до пят. Она уже сворачивается, издавая не самый приятный аромат. Кожу стягивает, как будто меня заковали в кровавую броню. Я ковыляю в ванную, чтобы кое-как отмыться от крови. Пытаюсь отмыть и Гарри, прежде избавив его от пропитавшихся кровью и потом тряпок. Все они заканчивают свой земной путь в камине, горя на редкость ярким пламенем. Но на глаза наворачиваются слёзы. Я опять опоздал. Опять проиграл и потерял любимого человека. Всхлипывая, я прижимаю бесчувственного голого Поттера к своей груди. Я – безжалостный убийца, доведший убийство до уровня искусства, рыдаю над телом сына своего злейшего врага. Театр абсурда! Сюрреализм! Горькая ухмылка кривит мои губы. Я не знаю, сколько я просидел, улыбаясь, как кретин, и плача одновременно. Но он же ещё не мертв! Не мертв! Я пытаюсь успокоиться, начинаю дышать глубоко и ровно. Паника и отчаяние отступают. Несколько дней подряд я запрещаю себе думать о нём как об обречённом на гибель. Зелья, ритуалы – всё идёт в ход: все мои знания и умения. Я не сплю, я не ем, я никого не впускаю в свою комнату, запечатав все входы и выходы с помощью Тёмной магии. Директор буквально ночует под моей дверью, раздражая слух непрерывными нравоучениями пополам с угрозами. Иногда его заменяет МакГонагалл. Но они только создают необходимый шумовой эффект – под их вопли я точно не засну! Через пять дней Фобос впервые открывает глаза, чтобы увидеть моё измождённое лицо. Ещё слабый, как котёнок, и такой же трогательный. Я кормлю его с ложки, заставляю двигаться, пичкаю невероятной лекарственной гадостью. Вот и сейчас я сижу возле его кровати, счастливый только от того, что он жив. А он спит, смежив свои русалочьи глаза. Вы спросите: «Как Снейп может любить Поттера?» Может! Его мать, Лили, была единственной женщиной, за которую я готов был умереть. Но Гарри – единственный человек, ради которого я готов бороться и побеждать. «Такова сила любви!» – как говорит наш уважаемый директор. Кстати, мне кажется или он всё ещё бродит под дверями моей комнаты?! КОНЕЦ