Ад изумрудного цвета

POV Автор. Он не помнит, как добрался до дома, как поднялся по лестнице на третий этаж, не споткнувшись, как устало упал на кровать и заснул крепким полупьяным сном. Помнит только, что лицо всю дорогу ужасно горело, то ли от крепких пощёчин, то ли от стыда. Он не видел снов и сейчас, проснувшись, несказанно рад этому. Слишком страшные картины стали бы навещать его. Уильям тяжело приподнимается на кровати, трёт переносицу и морщится. Голова болит адски. Воспоминания возвращаются медленно, по кусочкам, с трудом становясь одним целым. Первыми вспоминаются горящие гневом глаза Легендарного, кривящиеся в злой ухмылке узкие губы и хлёсткие удары, обжигающие лицо. Спирс вздрагивает. Стыдно, до чего же стыдно! Явиться пьяным к старшему жнецу, ворваться без стука и, подумать страшно, иметь наглость схватить Легендарного за шиворот, допрашивая. А затем получить по лицу. Унизительно, противно… Заслужено. Он опускается обратно на кровать и тут же натыкается взглядом на лежащие рядом алые, с цепочкой, очки. По всей видимости, выпали из кармана, когда он улёгся спать прямо в одежде. Уильям не берёт их в руки, просто смотрит несколько мгновений, не касаясь, а затем поднимается. Около часа уходит на то, чтобы привести себя в порядок, переодеться. На рукаве рубашки обнаруживаются небольшие следы крови, и Уильям с трудом подавляет желание застирать их прямо сейчас. Мелочь такая, а глаза режет, выделяется на фоне белой ткани, заставляя как можно быстрее собраться и вылететь из квартиры. На улице холодно. Холоднее, чем вчера. И он как-то особенно сильно чувствует этот холод, ускоряет шаг и доходит до бюро слишком быстро, подгоняемый собственными мыслями. Вот и небольшое здание, и та самая покосившаяся вывеска. На этот раз Уилл стучит. Осторожно и тихо. Дверь открывается с привычным уже скрипом. - Ну, здравствуй, - на пороге стоит Гробовщик, скрестив на груди руки, смотрит как-то насмешливо, но при этом строго. Уильям с трудом заставляет себя не отвести глаз, так неприятно ощущать на себе такой осуждающий, но при этом странно беззлобный взгляд. Легендарный, похоже, уже не злится, даже слегка улыбается, пропуская его в помещение. И от этого его спокойствия становится только неуютней. Уж лучше бы снова ударил, чем это, такое неуместное сейчас, равнодушие и презрительная улыбка. Спирс прекрасно понимает, как низко пал в глазах старшего жнеца, даже согласен с тем, что полностью заслужил это презрение. Возникает желание прямо здесь упасть на колени и просить прощения, да будет ли толк? Он кивает каким-то своим мыслям и проходит внутрь, смотря исключительно в пол. Легендарный же издевательски усмехается, отмечая, каким показательно-твёрдым шагом Спирс переступает через порог, как неестественно прямо держит спину, как напряженно сводит брови и опускает взгляд. Он злорадствует и, в то же время, мысленно отвешивает ему ещё несколько чувствительных ударов, наблюдая за попытками младшего жнеца держать ледяную маску. «Тоже мне, айсберг. Не наигрался ещё в ледышку-то?» - думает Гробовщик, но вслух ничего не говорит - уходит в соседнюю комнату, тихо хихикая под нос, оставляет Уильяма одного, чтобы вернуться спустя пару минут с бутылкой вина. Выдержанного, из личных запасов. Всё так же без слов протягивает её удивлённому Уиллу, который замирает с оскорблённым выражением лица, так и не коснувшись предложенного. Спирс кривит губы, по-видимому, принимая это за издёвку. И Легендарный, догадавшись, смеётся. Громко и долго, чем ещё больше смущает и злит Уильяма. - Бери, алкоголик… Н-не убьёт. Ха-ха! А вот я могу… - он силой впихивает бутылку в руки жнецу, говорит это, надрываясь от хохота. - Зачем? - голос у Спирса, как и выражение лица, наигранно-безразличный. Он с равнодушием и лёгким недоумением смотрит на то, как Гробовщик постепенно успокаивается. Ему становится неуютно и хочется побыстрее уйти, или, как минимум, просто отвернуться. Хозяин похоронного бюро всегда пугал своими неожиданными переменами настроения, а этот смех так и вовсе заставлял кровь стыть в жилах. Да и неуместен он сейчас вовсе. - Извиняться идёшь, герой любовник, - отсмеявшись, Легендарный смотрит Уильяму прямо в глаза своими, влажными от выступивших слёз, но странно серьёзными. – И знай, мальчик мой, если он тебя не простит… Гробовщик откровенно издевается, всё ещё тихо хихикает между словами, но взгляд его не выражает ни единой эмоции. Словно остекленевшие, изумрудные глаза совсем не сочетаются с растрепанными волосами и съехавшей набок шляпой. Это пугает. И Уилл вдруг понимает, что старший жнец вовсе не шутит и, кажется, играет в безумца, чтобы попросту не сорваться ещё раз. Смехом отвлекает себя от подступающей к горлу злобы. Попытки Спирса держать лицо только выводят его из себя, подстёгивая желание сделать с Ледяным шинигами что-то нехорошее. - Не простит, - Уильям говорит это с такой болью и обречённостью, словно за эти слова на него тут же обрушится молния. Маска равнодушия едва слышно трещит по швам от этих слов и тона, он старательно смотрит вниз, а затем и вовсе отворачивается, но Легендарный успевает увидеть, как кривятся его губы. На мгновение ему становится даже жалко такого разбитого сейчас Спирса, но лишь на мгновение. - Вот как? И кто в этом виноват, не скажешь? – злобы во взгляде Легендарного заметно поубавилось, а вот яда в интонации – ничуть. Гробовщик разворачивает Уильяма к себе, дёрнув за воротник, и тут же жалеет об этом – на длинных ресницах жнеца блестят едва заметные капельки. Седоволосый шинигами замирает. Возникает желание обнять, а ещё как можно больнее стукнуть за эти слёзы. И он не знает, чего хочется больше. А Спирс молчит, и Легендарный видит, как выпирает жилка на его шее. - Ладно, - он осторожно касается его плеча, заглядывает в виноватые глаза, а затем несильно, но неожиданно хлопает по щеке, звонко хихикнув: - Я предупредил, Спирс. Не простит – шкуру спущу. И Уильям уходит, всё так же неестественно прямо держа спину, пробормотав едва слышное «Спасибо». POV Уильям. На улице уже совсем темно, и я выхожу из бюро, сжимая в пальцах бутылку вина – кровавого цвета напиток. А ведь именно вино так любит Грелль… Я вдруг понимаю, что откуда-то знаю это, да и Легендарный, видимо, тоже. А ещё я неожиданно осознаю, что знаю, где Грелль живёт. Адрес, квартиру, даже этаж. Странно. Я ведь и не был у него, вроде, ни разу. Удивляясь всему этому, ловлю себя на том, что мысленно зову его по имени, так, как почти никогда не называл вслух. Даже в университете он был для меня просто «Сатклифф», что уж говорить про сейчас. Он же всегда, упорно называл меня по имени. «Уилли» - такое ненавистное прозвище, мерзкое и звучит ужасно, но зато как красиво он произносил «Уильям», и, признаться, мне нравилось. Обычно Грелль говорил так, когда о чём-то просил или извинялся. Не в шутку, не напоказ, надеясь рассмешить публику, а серьёзно, тихим шепотом, опуская глаза. Да, так он тоже умел, только делал редко, почти никогда. «Спирсом» он, скорей, обзывался, когда был зол или, опять же, в шутку, как, например, в тот день, когда меня назначили главой департамента. «Теперь ты у нас начальник, да, Уилли? Или мне теперь называть тебя… эээ… вас «мистер Спирс»? А, мистер Спирс?» Он тогда засмеялся так звонко, казалось, был искренне рад за меня. Рад каждый раз, принося мне отвратно написанные отчёты, усаживаться на стол, путая аккуратно разложенные там документы. И меня никогда не злило это, не по-настоящему. Я, конечно, сгонял его со стола, заставлял переписывать бумаги по нескольку раз, но это были мелочи. А он никогда не обижался, напротив, будто специально чудил ещё больше, чтобы потом сидеть у меня в кабинете, занимаясь ненавистной бумажной работой под моим наблюдением, а затем оставаться на чай. Я любил слушать его весёлое щебетание, не вникая, впрочем, в суть рассказа и поддакивая, часто невпопад. И такие вечера стали почти традицией, мы жили и наслаждались этой жизнью, если такое слово вообще можно применять к жнецам. И казалось тогда, что так будет до смерти, или, вернее, до вечности. Умирать никто не собирался, ровно, как и расставаться. Но такое спокойствие не могло продолжаться до бесконечности. Не в этом департаменте, не в этом городе. Лондон со своими тайнами, что так удачно скрывали тёмные переулки, а порой и поместья аристократии, не мог позволить кому-либо жить спокойно. Не то чтобы нас, почти что богов, касались людские дела, но мы, как-никак, жили среди людей, и с каждым днём Грелля тянуло к ним всё сильней и сильней. Он говорил, что ненавидит их, но, при этом, таким жадным взглядом провожал каждую попадающуюся на глаза пару. На заданиях он с особым остервенением разрывал тела жертв своей пилой, а тихими вечерами наблюдал в окно за бредущими по улицам силуэтами. Но это, опять же, были мелочи. Или это только мне так казалось? Всё изменилось спустя год с моего назначения. Город вспыхнул багровыми огнями – тысячи смертей, интриг и собранных плёнок душ. Я впервые тогда ощутил, что значит быть главой департамента. Демоны, ангелы, бесконечные стычки и убийства, сотни потерянных душ и лишь десятки спасённых. Нашими противниками оказалась группа из демонов и падших. Организованная команда против ни разу не бывавших в настоящих сражениях новичков. Мы оказались не готовы к этому. Я оказался не готов. Департамент потерял чуть больше двадцати работников - это я упустил их во время стычек. Я, как командир, отправил их на смерть. Не справился, не уследил, не оправдал собственных ожиданий, как лидер. Лидер. Чёрт. Слишком красивое слово, вовсе не подходящее для моего тогда поведения. Мы проигрывали. Проигрывал я. На помощь был вызван сам Легендарный, а начальство поставило вопрос о моём увольнении. Не вышвырнули с поста сразу лишь потому, что не до этого было. Грелль тогда исчез. Просто испарился на пару недель и вернулся лишь, когда всё закончилось. Я не стал обвинять его в этом почти дезертирстве. Сразу не стал, по горло загруженный разгребанием того, что сам же и натворил. Всё обошлось. Легендарный заступился за меня перед начальством, а группировка была уничтожена. Мы победили, хоть и с потерями, прошли первое своё настоящее испытание. Всё закончилось. Но только не для меня. Когда город более-менее успокоился, а работники департамента успели подлатать раны и нервы, стали всплывать подробности многих сражений, стычек с врагами. Все словно старались разделить друг с другом тот ужас, что пережили, надеясь, что от этого станет легче. Именно из таких разговоров я узнал, что Грелль, собрав небольшой отряд из таких же безрассудных, отправился в самое логово врага. Повёл на верную погибель тех самых двадцать человек, чьи смерти лежали на моей совести. И их растерзали там. Всех, кроме него самого. А затем он две недели скрывался, отсиживался неизвестно где, страшась мести врагов или же наказания от своих, не важно. Помню только, как он стоял на пороге моего кабинета, дрожа от ужаса, или ещё чего. Тогда я впервые ударил его. Ладонью, затянутой в кожаную перчатку, по бледному от страха лицу. Он в ответ улыбнулся. - Я хотел помочь тебе, Уильям, - он улыбался так виновато, даже обречённо, а в глазах стояли слёзы. - Помогли, Сатклифф, - я сам удивился своему тону, ощутил, будто мой собственный голос покрылся слоем льда, так безразлично он звучал. – Можете идти, я вас не вызывал. К завтрашнему вечеру хочу видеть подробный отчёт о стычке с демонами у себя на столе. Я отвернулся, уставился в окно, на серое безжизненное небо. - Уильям… - он сделал шаг вперёд, но остановился, развернулся на каблуках и вышел, нет, вылетел из кабинета, оставив дверь нараспашку. Стопка бумаг вспорхнула со стола, разлетелась по помещению, с тихим шелестом оседая на пол. И это был едва ли не последний раз, когда я видел его таким. Напуганным, виноватым, искренним в своём тихом «Уильям». Грелль снова исчез, не больше, чем на пару дней. А вернулся уже не он. Не он, или он настоящий, не знаю. Но и эти вычурные наряды, и вызывающе-пошлое поведение, и это чёртово «Уилли» появились тогда. POV Грелль. Я в ужасе застываю перед зеркалом, проводя пальцами по расчерченной полосками шрамов коже. Ещё снимая бинты в похоронном бюро, я почувствовал, что остались следы, но и подумать не мог, что такие. На спине живого места нет – каждый сантиметр украшают теперь уродливые рубцы. Они переплетаются между собой, закручиваясь в неясный узор, заползают на плечи, местами даже на руки, пересекают друг друга, разукрашивая тело страшной паутиной. И я вдруг осознаю, что вряд ли всё это когда-нибудь заживёт, если за ночь не получилось. Становится так обидно, отчего-то почти физически больно. Я не готов был к этому, когда так послушно становился к стене, не готов был даже тогда, когда считал вслух, давясь криками. Отчего-то я до последнего был уверен, что и в этот раз всё вовсе не так страшно, как кажется, что следы легко удастся спрятать за косметикой или одеждой, а затем они и вовсе исчезнут, поглощённые моей слишком слабой, но всё же регенерацией. Кажется, я недооценил тебя, Спирс. Тебя или, может, твоей ко мне ненависти. Но за что? - Уильям, за что? – я спрашиваю вслух, громко настолько, насколько может мой сорванный голос. Но я уверен, ты не ответил бы мне, даже если стоял бы здесь. Ведь так? Лишь посмотрел бы с той самой злостью в изумрудных глазах. Я обхватываю себя руками, словно пытаясь спрятаться от воображаемого, но такого страшного взгляда, а вместо этого впиваюсь острыми ногтями в полосы на спине, надеясь снять с себя эти шрамы, содрать их, стереть. Внезапное жжение, током пробежавшееся по лабиринтам ран, отрезвляет. Я замираю, прислушиваясь к ощущениям. Больно. Выходит, они и не зажили ещё вовсе. - Что же ты сделал со мной? – это я произношу шепотом, едва слышно, из-за подступающих к горлу слёз. Страшно, невыносимо страшно осознавать, что следы его ненависти останутся со мной навсегда, до вечности будут преследовать меня вместе с полным ярости взглядом. Но ты ведь именно этого и хотел, верно? Чтобы я запомнил урок и вспоминал о нём каждый раз, завидев тебя. Всё получилось, Уильям. Я опускаюсь на кровать, утыкаясь лицом в подушку, и медленно, но верно, отступают куда-то вглубь душащие рыдания. * * * Я сижу за столом на кухне, гипнотизируя взглядом стакан воды, который всё никак не могу заставить себя выпить. Ненавижу это состояние. Ненавижу рыдать по несколько часов, а затем сидеть вот так, с остекленевшим взглядом и некрасиво покрасневшим лицом, в попытках успокоиться. Протягиваю руку, подношу стакан к дрожащим губам, делая несколько неуверенных глотков. Бесполезно. Трястись начинают и руки, и в итоге я давлюсь, захожусь кашлем, а затем плачем. Ненавижу себя за эту слабость. За это самое состояние, которое тогда заставило скрываться после неудавшейся битвы, отсиживаться две недели в то время, когда я, как никогда, был нужен. Нужен… Нужен всему департаменту и, может, даже ему. Но я не пришёл. Сидел здесь же, за этим самым столом, и точно так же позорно рыдал. Причина, впрочем, была куда более существенной, нежели сейчас. Я ошибся тогда. В своих силах или просто в себе, не знаю. Повёл их, таких же ошибившихся, на верную смерть. Лёжа на земле в луже собственной крови смотрел, как одного за другим убивают моих товарищей, и ничего, совсем ничего не мог поделать. Больше всего на свете я желал тогда умереть. Чтобы один из демонов обратил внимание на то, что я всё ещё дышу, и добил. Быстро, и на этот раз насовсем. Но меня не заметили. Ушли, оставив растерзанные тела, разбросанные, оторванные конечности. И я лежал там, посреди всего этого ужаса ровно до тех пор, пока не нашёл в себе сил подняться. Подняться и уползти, хватаясь за стены, спотыкаясь и падая. Не помню, как вообще умудрился дойти до дома. Помню только, как без чувств свалился на пороге моей квартиры, весь мокрый от своей, и не только, крови. С того самого момента всё изменилось. Сломалось всё, и в первую очередь я ощутил, что и тело тоже. Регенерация остановилась, когда затянулись последние раны, оставленные демонами. Опасные для жизни ранения исчезли, не оставив за собой и следа, да только больше ничего не заживало. Ни спустя неделю, ни даже две. Мелкие порезы, синяки проходили, казалось, даже медленнее, чем у людей. Я испугался тогда, но явиться в медпункт департамента за помощью не посмел. Да и, как выяснилось позже, смысла в этом не было. Что-то там повредилось во время битвы, что-то разбилось, потратилось на заживление слишком серьёзных ран, впредь работая вполсилы, да и то через раз. Я не сказал об этом Уильяму, я никому об этом не сказал, понимая, что мне не позволят оставаться в департаменте с такой-то травмой. Я не сказал об этом, даже когда Уильям ударил меня, словно говоря «Ты не должен был выжить. Почему ты не умер, Грелль?» Вслух он не выдал бы этих слов, но они ясно отражались в его взгляде, резали холодной яростью сквозь изумрудное стекло его глаз. И я тогда был, как никогда, согласен с ним. Я не должен был выжить. Я не хотел этого. Но выжил, кажется, лишь надеясь на его прощение. Прощения я не получил, только полный ненависти удар, в ответ на который я улыбнулся. И эта улыбка навеки приросла к моему лицу, постепенно сменяясь ужасным оскалом. И она появлялась каждый раз, запрещая мне кривиться от боли, вызывая страх у врагов и отвращение у своих. Я прятался за этой самой улыбкой, когда бездумно бросался на первых попавшихся демонов, когда останавливался посреди поля битвы, позволяя задеть себя, ранить, когда Уильям потом отчитывал на глазах у всего отдела, и когда я в ответ на все замечания вешался ему на шею. Ведь это так удобно – прятаться за вычурно-похотливыми манерами, за яркой помадой и фальшивым полубезумным смехом. И я прятался всем назло, словно крича «Смотрите! Я ни о чём не жалею!». Вышло так, что мне поверили. Да что там, я сам поверил, плавно растворяясь в этой омерзительной роли, срастаясь с ней. Так легче, так гораздо проще всем. Мне не нужно оправдывать свои постоянные визиты в Ад, сумасшедшие поступки во время сражений, все привыкли, всем плевать. Всем было бы абсолютно всё равно, если бы этой ночью напоролся я на когти того демона. Мне кажется, рано или поздно это всё же случится. Рано или поздно я ошибусь, оступлюсь, или Уильяма не будет рядом, и тогда всё закончится. И я не скажу, что буду против такого исхода. Ищу ли я смерти? Нет, я, как бы глупо не звучало из моих уст, боюсь её. Боюсь, но что-то каждый раз заставляет меня играть с огнём, соваться туда, куда не следует. И я не думаю, просто играю. Иногда дело обходится парой синяков, иногда чем-то посерьёзней, как сейчас. Но это не столь важно, верно? Раны в итоге заживают, я возвращаюсь в прежнее состояние, и снова готов играть. Ровно до тех пор, пока однажды меня не остановит чьё-то оружие. Но ведь тогда будет уже поздно останавливаться, ведь так? Да и сейчас уже поздно. Слишком. А это значит, что скоро я снова распахну дверь департамента, влечу туда, стуча каблуками. И всё снова будет, как прежде. А будет ли? Смогу ли я после всего этого смотреть в эти бездушные глаза, не опуская своих? Стук в дверь раздаётся неожиданно, и я едва ли не подскакиваю на месте. Иду открывать, даже не представляя, впрочем, кто стоит за дверью. Да мне и не важно это. Проходя мимо зеркала, ловлю своё отражение – расфокусированную бледную картинку, и так некстати вспоминаю про потерянные, вероятно, где-то в Аду очки. Смотрюсь в него чуть больше минуты, оценивая, насколько заметны следы недавних слёз. Заметны. Сильно. Скажу, что заболел. Глубокий вдох, я приветливо усмехаюсь собственному отражению, проверяя, в силах ли я сейчас вообще натянуть эту улыбку. Отражение улыбается в ответ. Выглядит жалко, а губы начинают предательски дрожать. Нет, это никуда не годится. Я уже было думаю притвориться, будто нет никого дома, но стук повторяется. Настойчивей, громче. Кажется, ещё немного, и нежеланный гость выбьет дверь. Да кого же принесло, чёрт возьми? Несколько неточных движений не слушающимися руками, и дверь со скрипом отворяется, пропуская в помещение волну холода с улицы. По коже пробегает мороз, и я обхватываю себя за плечи, словно пытаясь защититься от этого холода… Или от того, кто стоит теперь на пороге? Я не уверен, от чьего именно присутствия по спине пробежали мурашки. POV Уильям. Я замираю на пороге, не решаясь ступить дальше или вовсе двинуться с места. По пути сюда я довольно замёрз, и воздух из помещения кажется мне теперь слишком тёплым, даже душным. Я стою, не в силах ни вдоха сделать, ни выдоха. Виноват в этом воздух, или хрупкая фигура, что, обняв себя руками, стоит напротив? Фигура… Именно. Я не могу назвать то, что стоит передо мной, Греллем. Это не Грелль. Что-то похожее, что-то очень отдалённо похожее, но не он. Ведь Грелль – это вечно хищный оскал ярко накрашенных губ, что сейчас слегка подрагивают, а цветом почти что синие, как у трупа, это озорные огоньки в хитрющих, а сейчас едва ли не стеклянных, глазах. Лишь водопад волос остался по-прежнему кроваво-алым, но сейчас он вовсе не сочетается со всем остальным, выделяется на фоне слишком бледной кожи, напоминая не языки огня, как раньше, а какое-то странно-нарядное украшение, надетое не к месту. Он стоит, так же застыв, и, кажется, тоже никак не может вытолкнуть из себя ни звука. Грелль. Мой Грелль стоит сейчас передо мной, смотрит с удивлением своими изумрудными и как-то странно блестящими глазами. Стоит мне сделать шаг навстречу, как он сильнее сжимает руки, даже отступает на шаг, а удивление в его глазах сменяется ужасом. Сменяется, или это просто я не заметил едва ли не животный страх, изначально плескавшийся там? И я не знаю, от чего мне больше не по себе. От этого страха в полных слёз глазах, или от того, что я не замечал его раньше. Ты боишься меня, Грелль? Впрочем, не заслужил ли я этого? Я должен, нет, я хочу упасть на колени и бесконечно долго целовать эти руки, дрожащие пальцы, умоляя о прощении. Я хотел этого ровно до тех пор, пока не увидел эти безжизненно белые губы и припухшие веки, пустой, едва ли не мёртвый взгляд. Весь его вид, такой разбитый, неживой, словно кричит «Смотри, что ты сделал со мной, Уильям. Посмотри, что ты наделал!» Грелль не говорит этого, он вообще ничего не говорит, просто стоит. Молчит слишком выразительно, так, что и слов не нужно. И я смотрю и, к своему ужасу, вижу это. Вижу, пожалуй, слишком хорошо, слишком ярко, наконец, осознаю, что именно сделал. И это осознание, словно проснувшись наконец, больно царапается, заставляя отвести взгляд, почти отвернуться, зацепившись за первую попавшуюся вещь в комнате. Этой вещью оказывается его плащ, брошенный у дверей. На алой ткани выделяются такие же алые пятна, и от их вида внутри что-то сжимается, болезненно колет. И, кажется, я заслужил эту боль. Молчание повисает облаком в и без того душном воздухе, становится комом в горле и странно щиплет глаза. По пути сюда я раз двести прокручивал в голове всё, что собираюсь сказать, от извинений до клятв и признаний. Но все слова, все фразы вышибло этой неожиданной духотой. А Грелль всё стоит, словно застывший, смотрит, будто не осознавая ничего, нервно сжимает рукав рубашки. Обнять. Подойти и прижать к себе, уткнувшись носом в острое плечо, запустив руку в длинные волосы, шептать на ухо извинения. Я так хочу этого, но позволить себе не могу, не смею коснуться его сейчас… Боюсь. Одно моё движение, одно слово и, кажется, он разобьётся, рассыплется на тысячу осколков, да так, что уже не соберёшь. А может, давно уже рассыпался, а я не вижу? А может, и смысла уже нету пытаться что-то собрать? С чего вообще я решил, что у меня есть право пытаться что-либо исправить? Как бы там ни было, просто стоять больше нельзя. POV Грелль. Уильям… Вместе с ним в помещение проникает волна холода, и отчего-то мне кажется, что холод этот исходит вовсе не из дверного проёма, не с улицы он заползает ко мне в дом, а сам Спирс источает его. И этот лёд проскальзывает в каждом его чётко отточенном движении, будто вместо крови по венам течёт ледяная вода. Я замираю. Смотрю на всё это и не верю своим глазам. Нет, нет, быть того не может! Мне кажется или я сплю? Ведь не наяву всё это, правда? Или всё же…? Он стоит напротив, как-то странно смотрит, и нет в его взгляде сейчас такого привычного презрения, раздражения, злости. Да что там! Там и холода нет! В изумрудной зелени его глаз едва заметно мелькает что-то совсем непривычное, такое тёплое, что я ещё сильней убеждаюсь, что всё это не больше, чем фантазия. Ведь не может он смотреть с такой нежностью. Уж точно не на меня. Как бы там ни было, мы стоим. И, судя по тому, что с каждой секундой я замерзаю всё больше, довольно долго. Он смотрит то на меня, то вдруг делает шаг вперёд, на что я машинально отшатываюсь, то вовсе отворачивается, бросая взгляд на скомканный, валяющийся в углу, плащ. А я всё это время смотрю лишь на него, завороженно слежу за каждым движением, словно пытаясь понять, не мерещится ли мне всё это. Нет. Это не может быть правдой. Уилл. Мой Уилл не пришёл бы ко мне, не стал бы, уж тем более, мяться на пороге, стесняясь. И, о Боже, что это у него в руке? Бутылка вина? Нет. Уилл, даже если представить, что за вчерашнее его замучила совесть, и он решил прийти проверить, жив ли я, не принёс бы мне выпить. Ни за что. Он, помнится, вообще не пьёт... Я отмираю только тогда, когда он делает резкий шаг вперёд, властным движением притягивает к себе и вдруг так ласково, нежно обнимает. Я не успеваю даже подумать о каком-либо сопротивлении прежде, чем утыкаюсь носом в отворот его пиджака, прежде, чем чувствую, как осторожно, словно спрашивая на то разрешения, он поглаживает меня по волосам. И в этих объятиях так тепло, так уютно и, кажется, безопасно. Уильям обнимает меня так, как только он может обнимать. Властно, но в то же время до ужаса трепетно. А плотная ткань его пиджака пахнет духами, теми самыми, к которым я уже успел привыкнуть. Уильям… Кажется, время вокруг нас останавливается, позволяя мне вдоволь надышаться таким родным запахом, привыкнуть к теплу ласковых рук, рассмотреть пылинки на тёмной ткани его одежды. И только тогда вдруг осознать, что это не сон. Не сон, не фантазия, не сказка. Вот он - настоящий, живой Уильям, который стоит, уткнувшись мне в шею, дышит так тихо, спокойно, словно боясь спугнуть. А вот он я, тоже стою, застывший от внезапного странного чувства. Зачем ты делаешь это, Спирс? Зачем обнимаешь так, словно это больше, чем просто извинения? Это ведь просто извинения за твой гнев, да? Так я простил тебя, Уильям! Неужели ты думал, что может случиться иначе? Так чего же не дождался, пока я подлатаю собственные нервы и появлюсь на пороге твоего кабинета, сверкая улыбкой, а ты встретишь меня очередной нотацией? И мы оба будем делать вид, будто ничего и не было. Всегда ведь так делали. Что же изменилось сейчас? Ты был слишком жесток в этот раз, верно? Ты не хотел этого? Я верю. Я и не думал по-другому. Но ведь я жив. А значит, ты был жесток недостаточно. Так зачем же, чёрт возьми, ты стоишь здесь? Чего ты хочешь, Уильям? Увидеть меня разбитым? Но неужели тебе не хватило моих криков там, в Аду? Уверен, тебе хватило. Тогда какого чёрта ты сейчас делаешь, и какого чёрта я не могу заставить себя спросить всё это вслух? С губ не срывается ни единого звука, я лишь сильнее вцепляюсь в жёсткую ткань на твоих плечах. Ты вздрагиваешь, а затем вдруг чуть отстраняешься, смотришь прямо на меня, но не в глаза, а куда-то мимо, наклоняешься ближе, намереваясь, о Господи, поцеловать. Я резко отворачиваюсь, едва ли не отскакивая в сторону, на что ты отвечаешь удивлённым, почти обиженным взглядом. Неужели ты готов зайти так далеко в своих ненужных извинениях? Насколько далеко ты готов зайти? И, главное, зачем? - Не надо, Уилл, - я улыбаюсь, поднимаю глаза и смотрю на тебя с вызовом. Внутри всё сжимается, кричит и рыдает, а я не позволяю себе ничего кроме самой что ни на есть доброжелательной улыбки. И я чувствую, как на эту самую улыбку медленно утекают все мои силы. Он замирает не больше, чем на мгновение, наклоняется ещё раз, игнорируя просьбу. - Уилл, не надо! - я заглядываю ему в глаза, там непонимание, изумление, чистый вопрос. Я не знаю, зачем сказал это, не знаю даже, зачем отстранился и не позволил коснуться себя таким желанным губам. Просто это неправильно, понимаешь, Уилли? Ты не должен сейчас стоять здесь! Не должен хотеть целовать меня! Да ты ведь и не хочешь, правда? Просто непонятно зачем пытаешься вымолить прощение. Но я уже простил тебя. А значит, отпускаю. Иди, уходи, и не вздумай больше притворяться влюблённым. У тебя плохо получается. Ещё несколько секунд мысли одна за одной мечутся, путаясь, и, наконец, я выдаю, кривясь от собственной глупой лжи: - Я его люблю, Уилл. Его. Понимаешь? – прозвучало вполне правдоподобно, и даже дрожащий голос оказался удивительно в тему. Ещё немного, и я брошусь тебе на шею, умоляя остаться. Поэтому просто уходи сейчас. Уходи, пока я ещё могу сдерживать слёзы. Уильям, прошу, уходи! Мне не нужны твои извинения, мне ничего не нужно, только не смотри на меня больше так! Не смей больше обнимать меня, иначе рано или поздно я не выдержу и обниму в ответ. Тебе не нужны мои чувства, Уильям, тебе не нужная ещё одна обуза в виде моей дурацкой привязанности. И я готов молчать, я готов врать тебе, только уйди сейчас, пожалуйста! - Кого «его»? – меня удивляет этот вопрос. Да какая, к чёрту, разница? Думаешь, я успел придумать? Но он смотрит так зло, так неожиданно резко кривятся его губы. И я замираю в растерянности. Тот самый взгляд. Та самая ярость, что и тогда в Аду. Ярость? Но отчего? В этот раз подумать я не успеваю, слишком уж грозно сверкают его глаза. - Себастьяна! – я выпаливаю первое, что приходит в голову, а затем всё же улыбаюсь, с облегчением замечая, как Уильям уже было поднимает руку, собираясь отвесить пощёчину, но останавливается. От этого жеста внутри всё сжимается в комок. Идиотский страх. Но, честно, за такую ложь я рад был бы этому удару. Зачем же ты остановился? POV Автор. В следующую секунду Грелль тихо вскрикивает, оказавшись прижатым к стене сильными руками Спирса. Бутылка вина с треском разбивается о противоположную стену в другом конце комнаты. И нет больше пауз, нет больше взглядов, есть только холодные пальцы Уильяма, что слишком быстро, пожалуй, расстёгивают пуговицы на рубашке Алого, и только горячие губы, что покрывают нервными поцелуями выступающие ключицы. И Грелль не сопротивляется, вернее, не сразу осознаёт, что нужно. А нужно ли вообще? - Отпусти! Отпусти! Я его люблю! Его! – он вырывается из одного только упрямства, бьётся пойманной птицей в стальных руках, и сам даже не понимает, зачем. – Отпусти меня! Не смей! Рот зажимают рукой, Уильям наклоняется к его уху, и тихо, сбиваясь, шепчет: - Не верю. Грелль останавливается, даже дёргаться перестаёт, а Уильям отпускает его. Нет надобности уже держать, Алый жнец и так не шевелится, едва стоит на ногах, прижимаясь к стене, чтобы просто не упасть. - Я ненавижу тебя, Спирс, - выдыхает он, сползая на пол. - Я тоже ненавижу тебя, Грелль, - Уилл усмехается, смотрит на него сверху вниз, впрочем, как и всегда. – И не смей больше называть меня по фамилии, - эту фразу он произносит совсем уж рабочим тоном, - Ты понял меня, Грелль? - Кто бы говорил! Сам-то меня… эээ… - Сатклифф только сейчас осознаёт, что его только что дважды назвали по имени, что Уильям назвал его по имени, красиво растягивая буквы. И тогда Грелль улыбается. Не так, как в прошлый раз, не так, как тысячу раз до этого. По-настоящему. Слегка приподымает уголки губ, опуская при этом взгляд. И Уиллу вдруг кажется, что он в эту самую секунду бесповоротно влюбился в эту улыбку. - Я спать хочу, Спирс. Спустя мгновение, Грелль заливисто хохочет, позволяя, впрочем, Уильяму подхватить себя на руки и унести куда-то по направлению к спальне. Они уже не видят, да и не могут, впрочем, как за ручку входной двери тянут когтистые пальцы, закрывая её, отгораживая тем самым двух жнецов от всего внешнего мира. Смеха, разливающегося по ночным улицам, они тоже не слышат. Им не до этого сейчас.