Ад изумрудного цвета

POV Уильям. - Восемь! – удар, - Девять! – удар, - Де… Внезапно он замолкает, как-то неловко переступает с ноги на ногу, пошатываясь, а затем и вовсе падает, да так и остаётся лежать на полу, скрывшись за алыми прядями. Решил поиграть в мученика? Ты удивляешь меня, Сатклифф! Даже после всего этого продолжаешь упорно ломать комедию, развлекая этих паразитов. Я усмехаюсь. В зале стоит гробовая тишина. Может, на демонов твои трюки и действуют, но я слишком хорошо знаю все твои приёмы. Подхожу ближе, готовый поставить на ноги, вздёрнув за волосы, так красиво рассыпавшиеся по полу. Подхожу, и с каждым шагом пальцы начинают дрожать. Плеть выпадает из рук, чёрной змеёй ложась рядом с хрупким телом, напоминавшем сейчас сломанную, разбитую куклу. Я оседаю следом, мотаю головой, не веря увиденному. Ярость, застилавшая глаза, рассеивается, сменяется осознанием. В нос ударяет неожиданно резкий металлический запах. Кровь. Грелль лежит на каменном полу лицом вниз, демонстрируя истерзанную спину, больше напоминающую сейчас полотно – разорванное, разукрашенное красной краской. Не слушающимися уже руками переворачиваю его, откидываю взмокшие алые пряди с фарфорво-бледного лица и замираю. Почти прозрачная кожа с выступающими у глаз венами, размазанная тушь, припухшие от слёз веки и солёные дорожки на щеках. Губы, ранее накрашенные, теперь едва ли не посинели, а изо рта, спускаясь вниз по подбородку и шее, стекают рубиновые капельки. * * * POV Автор. Город спит. Пахнет дождём, а вокруг необычайно темно, холодно и тихо. Пожалуй, слишком темно для ночи, слишком холодно для осени и слишком тихо для Лондона. И эта непривычная тишина режет слух, мешая успокоиться. В голове всё ещё звенит смех и леденящие душу крики. Он смотрит вперёд, идёт слишком медленно, стараясь унять тревожно бьющееся сердце. Он дрожит, пытается убедить себя, что от холода, и это у него даже выходит. Уильям Т. Спирс идёт по тёмным переулкам, а на руках у него тихо постанывает Грелль, укутанный в собственное алое пальто. Спит он, или же без сознания – Спирс не знает. Он просто идёт и считает шаги, силясь занять мысли хоть чем-то кроме, кажется, навсегда отпечатавшейся там картины. Он почти досчитал до пяти тысяч, как вдруг остановился у небольшого здания, вывеска которого слегка съехала в сторону и теперь висела набекрень. Он останавливается, думает чуть меньше минуты и всё же решается постучать. Аккуратно… Ногой. Уильям не думает в этот момент, даже не пытается, ему просто хочется поскорее спрятать последствия своего гнева, спихнуть их на кого-то другого и, пожалуй, напиться. А потому он стучит ещё раз, уже настойчивей. Оставить Грелля и уйти. Оставить и уйти. Так просто, но когда с мерзким скрипом отворяется дверь, а на пороге появляется знакомая фигура в чёрном балахоне, вся решительность куда-то пропадает. Серебристые волосы хозяина похоронного бюро заплетены в небрежную косу, чёлка убрана со лба, а в зелёных глазах горит неприкрытое раздражение. По всей видимости, Гробовщик уже спал. Раздражение сменяется удивлением, даже испугом, когда Легендарный замечает, что именно Спирс так бережно прижимает к себе. Они так и стоят пару мгновений. Гробовщик смотрит на Уилла, отмечая, что вид у него какой-то подозрительно виноватый, Спирс же смотрит в сторону, не желая встречаться взглядом со старшим жнецом, его губы подрагивают, словно он собирается что-то сказать. В итоге не говорит ничего, просто спихивает бездыханное тело на руки Легендарному и, развернувшись на каблуках, направляется прочь по улице. Гробовщик так и замирает на пороге, тщетно пытаясь отогнать так и не отступивший полностью сон. POV Гробовщик. Я так и стою, силясь не закрыть глаза, не уснуть прямо здесь, и отмираю только тогда, когда Сатклифф едва слышно стонет и начинает дрожать. Грелль. Точно. Мотнув головой, опускаю взгляд. Бледное личико расчерчено дорожками слёз, а по губам размазана не то помада, не то кровь. Ещё один контрольный взгляд в темноту улиц, и я поспешно прохожу внутрь, в несколько шагов достигая спальни. Аккуратно опускаю свою ношу на постель и тут же жалею об этом. По белым простыням расползаются кровавые пятна, а Алый вдруг издаёт такой душераздирающий стон, что в груди холодеет. Что же это… Медленно, стараясь не причинять лишней боли, выпутываю его из плаща, морщась от болезненных всхлипов, переворачиваю на живот и замираю. С губ срываются такие ругательства, что я невольно радуюсь бессознательному состоянию моего гостя. Фарфоровая кожа изрезана на лоскуты. Что там спина… Руки, плечи - всё разукрашено так, что смотреть страшно. И это мне-то, привыкшему к подобным зрелищам. А он всё дрожит, стонет, и, кажется, плачет сквозь сон. Я вылетаю из комнаты, мечусь по бюро в поисках всего необходимого, и наконец возвращаюсь, едва не вписавшись в дверной косяк по пути. Грелль постепенно приходит в себя, но с сознанием к нему возвращается и боль. Он выгибается и сдавленно хрипит, сжимая в пальцах простыни, стоит мне коснуться одной из ран влажной тряпицей. На крики, видимо, не хватает ни сил, ни голоса. Непривычно, невыносимо видеть таким вечно весёлого шинигами, страшно. Но я продолжаю, стиснув зубы, стараюсь сосредоточиться на ранах, и сам не замечаю, как начинаю шептать в ответ на его всхлипы что-то успокаивающее. То и дело поглаживаю по спутанным волосам, сжимаю тонкие пальчики, когда он особо жалобно стонет, а из глаз начинают катиться слёзы. Вряд ли это помогает ему, вряд ли он вообще осознаёт, где находится и с кем, но я не думаю сейчас, просто делаю, как можно аккуратней, как можно нежнее. Раны промыты, обработаны лечебной настойкой и перебинтованы. Стыдно признаться, но на большее я не способен. Моим «пациентам» обычно мало что может навредить, а доставить боль так тем более. Тут же живой, такой хрупкий и чувствительный Грелль, что дрожит от каждого прикосновения, и я облегчённо выдыхаю, устало опускаясь рядом с ним на окровавленные простыни. Мгновенно засыпаю, чтобы спустя полчаса вновь подскочить от хриплого крика. - Нет… Не надо… Уильям, прошу… Нет… Остановись… Н-не надо… Не бей больше… - с бледных губ срываются трудноразбираемые слова, фразы, он шепчет, так тихо, хотя мгновение назад кричал. - Что же это… - я наклоняюсь к нему, касаюсь необычайно горячего лба и вздрагиваю. Лихорадка. Только этого не хватало, впрочем, ничего удивительного. И снова вода, на этот раз холодная, и снова тряпицы. Я сижу на краю постели, вглядываясь в искажённое болью лицо, время от времени меняю компресс на его лбу и всё слушаю тихие обрывистые фразы, даже зачем-то отвечаю, что-то спрашиваю, не давая ему окончательно провалиться в беспамятство. Стоит Сатклиффу заснуть хоть на пару минут, как он тут же начинает кричать, биться на и без того смятых простынях, плакать и всё звать, звать Спирса. Повторять душераздирающее «Не надо, не бей», а иногда едва слышное, неуверенное «Люблю». Я горько усмехаюсь, когда в очередной раз слышу второе. Любит, значит. Зовёт его даже сейчас, в то время как сам Уильям, вероятно, сидит где-нибудь в офисе, забывшись в бумажной работе. Возникает желание немедленно найти его и притащить сюда, хорошенько стукнув чем-нибудь тяжёлым по пути. Глупый мальчишка даже не представляет, чем такие игры могли обернуться для Грелля с его-то замедленной регенерацией, принеси он его часом позже. Ведь это именно ко мне Сатклифф прибегал зализывать раны после сражений, в то время как у Спирса всё затягивалось само спустя пару часов. Несколько раз я даже порываюсь отправиться на его поиски, но стоит мне встать, как Грелль жалобно стонет, хватает за руку, вынуждая остаться рядом, не отходить ни на шаг. Смешно подумать, но выходит так, будто он и тут, сам того не осознавая, умудряется защитить, оправдать Уильяма. И я остаюсь. Остаюсь для того, чтобы всё же заснуть рядом, невесомо коснувшись губами горящей щеки. В ответ Сатклифф как-то подозрительно умиротворённо улыбается. - Влюбился, глупенький… * * * Утро приходит раннее и холодное. Я просыпаюсь от тихого шороха под боком. Это Грелль с хриплым стоном поднимается с кровати, удивлённо оглядывается вокруг и тяжело опускается обратно, вглядываясь ничего не видящими, наверняка, глазами в моё лицо. Я тут же зажмуриваюсь, принимая как можно более спокойное выражение. Пусть думает, что сплю. Ни к чему лишние разговоры. Они не нужны ему, не сейчас. И он верит. Ненадолго уходит в соседнюю комнату и возвращается с одной из моих, по всей видимости, рубашек. С лёгкостью снимает бинты, ловко разматывая их тонкими пальцами, и белые змейки с шорохом падают к его ногам. Всё же тело жнеца сделало своё дело. Страшные раны сменились тёмными полосками шрамов, но они, вероятно, останутся на бледной коже надолго, если не навсегда. Подумав об этом, я замираю в немой ярости. Чёртов Спирс. Да я его…. Поток мыслей прерывается особо внимательным взглядом со стороны Алого, он медленно и осторожно натягивает рубашку, которая оказывается ему даже слегка велика, и едва слышно шепнув «Спасибо», спешит покинуть бюро, прихватив окровавленный плащ. Скорее всего, он появится здесь не раньше, чем через неделю. Влетит, не стучась, цокая каблуками по полу. Бросится на шею с привычным «Гробби!», снова начнёт жаловаться на чрезмерно холодного Себастьянчика и неумеху-Рона, на несправедливость судьбы и испорченный, во время очередного задания, маникюр. Вот только про «слишком строгого Уилли» забудет сказать. И мы снова будем пить чай, играть в карты и говорить о всякой чепухе, ни разу не вспоминая о том, что произошло этой ночью. Я не стану его спрашивать, он не станет говорить, только будет как-то болезненно улыбаться, облокачиваясь спиной о стену и, пожалуй, больше не станет напрашиваться остаться на ночь. Я тяжело откидываюсь на подушки, уставившись в потолок. - Береги себя, дурачок… POV Автор. Он плетётся по улице на слегка подгибающихся ногах, то и дело спотыкаясь. Он пьян. Чертовски пьян, даже для жнеца. Как же долго он не пил, если сейчас так подкосило от одной бутылки? Кажется, в последней раз напивался ещё в университете, отмечая выпускной вместе с остальными. А затем, помнится, ушёл раньше всех, продолжая праздник уже в комнате Сатклиффа. Уильям поморщился, когда перед глазами всплыл образ Грелля, такого забавного тогда, без этой ужасной помады и не менее отвратительных накладных ресниц, без наигранно-похотливого поведения и бесящего «Уилли!». Так мерзко это смотрелось со стороны, слишком пошло. Спирс не знал, специально ли Алый притворяется или, напротив, просто ведёт себя, как нравится, как не позволили бы в университете. Впрочем, Грелля редко останавливали запреты. Он всегда делал, что хотел, подставляя при этом всех и себя в том числе. С безумной улыбкой заигрывал с противниками во время сражений, заставляя демонов краснеть от нескромных слов, а затем, всё так же улыбаясь, убивал их одного за другим. Сатклифф ведь был весьма силён, по крайней мере, так казалось со стороны. Довольно ловко он управлялся со своей бензопилой, крепко сжимая рукоять тонкими пальцами, но ничуть не стеснялся остановиться посреди поля боя, вопя что-то про сломанный ноготь. Он всегда уходил после стычек с демонами, исчезал на день, а то и два, категорически отказываясь лечить раны в медпункте департамента. Возвращался цел и невредим, с неизменной улыбкой. Любые травмы заживали на нём с удивительной скоростью, в то время, как половина отдела ещё неделю разгуливала в бинтах и ссадинах. Кивнув каким-то своим мыслям, Уильям чуть ускоряет шаг, уверенный в том, что застанет сейчас в похоронном бюро мирно спящего Грелля. На часах семь утра, а Сатклифф, как правило, раньше десяти вставать не трудился. * * * Он распахивает дверь в бюро слишком резко, не подумав даже постучать. Не до этого сейчас. Все мысли занимает образ аловолосого жнеца, так развратно выгибавшегося вчера под ударами плети. Картинки произошедшего в Аду причудливо перемешались в его голове, принимая какой-то слишком пошлый оттенок. Кажется даже, что Сатклиффу в радость было такое наказание. В висках играет выпитое за эту ночь, и Уилл замирает на пороге, уставившись в полумрак комнаты. Пару минут уходит на то, чтобы привыкнуть к темноте. Разглядев, наконец, тонкую фигуру в самом дальнем углу, Спирс направляется к ней. Легендарный сидит на гробу, закинув ногу на ногу, словно ждёт. Заметив Уильяма, жнец криво усмехается, и Спирс насторожился бы такой ухмылке, если бы не бутылка виски до. Слышится приглушенное хихиканье, пугающее, режущее слух в тишине. Уилл приближается, опираясь о стену. - Хи-хи, а вот и наш начальничек… - звучит угрожающе зло. Гробовщик морщит нос, чувствуя, как от гостя несёт алкоголем. Он ненавидит этот запах. - Где Грелль? – Спирс не придаёт значения тону, голос, как и походка, подрагивают. - А важно ли это? – снова смех, но такой тихий, наигранный. – Хорошо развлёкся вчера, мальчик мой? Выпустил пар, да? Одним ударом больше, одним меньше… На Сатклиффе ведь всё, как на собаке заживает, да? Что ему несчастные три дюжины, так ведь? – он говорит спокойно, но со злой, жуткой улыбкой. Уильям не замечает этого, слишком много было выпито. Он лишь замирает на месте, в двух шагах от Гробовщика, словно вспомнив что-то важное. Замирает, и пальцы сами сжимаются в кулаки. Пары фраз хватило, и эпизоды воспоминаний перемешались заново, меняя изображения, превращаясь в кровавую, страшную картину. Спирс и сам не понимает, откуда взялась в нём наглость и смелость схватить Легендарного за шиворот, прошипеть ему прямо в лицо: - Где Грелль? – в ответ насмешливо-удивлённый взгляд и всё та же усмешка. Уилл встряхивает его, повторяет заново, дёргая ткань балахона. – Где мой Грелль? Ещё мгновение - и когтистые пальцы сжимают его запястья, заставляя отпустить. Гробовщик поднялся во весь рост. Он был едва выше Спирса лишь благодаря сапогам на высоченном каблуке, но менее страшно от этого не становилось. - Твой Грелль? – Легендарный понижает голос до шепота, наклоняется к нему так, что серебристые пряди касаются бледного лица. – Твой Грелль лежал здесь без сознания, бился в лихорадке, кричал от боли, стоило мне коснуться одной из ран! Твой Грелль в бреду звал тебя, умолял остановиться, не бить! – Уилл не двигается, с каждым словом его глаза расширяются в ужасе, а лицо бледнеет. – Мальчишка! – сухая ладонь обжигает щёку, но отшатнуться Спирсу не дают, буквально впечатывая в ближайший гроб. Гробовщик прижимает его к гладкой поверхности, встряхивает за плечи, привлекая внимание затуманенных от падения глаз. Спирс лишь отрывисто хватает ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание - от резкого удара из лёгких вышибло кислород. Он с трудом фокусирует взгляд на Легендарном и тут же вздрагивает. Сейчас седовласый жнец выглядит необычайно угрожающе – серебристые волосы рассыпались по плечам, а из-под чёлки зло сверкают изумрудные глаза. Узкие губы кривятся от гнева и отвращения, когда шинигами раз за разом с силой ударяет его по лицу, бьёт наотмашь по щекам и останавливается, тяжело дыша, лишь после хриплого «Хватит». Отпускает и отходит в сторону, развернувшись лицом к стене, словно не желая смотреть на эту жалкую картину. Уильям сползает на пол, голова кружится нещадно, в глазах двоится, он даже не пытается встать, понимая, что всё равно рухнет обратно. Прикасается кончиками пальцев к горящим щекам, с удивлением отмечая, что ему полегчало. Словно пара хлёстких пощёчин могла потушить отвратительно-тянущее чувство вины. Впрочем, если ему и полегчало, то Гробовщик, напротив, лишь сильней разозлился и теперь судорожно сжимал руки, силясь успокоить сбившееся дыхание. POV Гробовщик. Спирс от моих ударов явно протрезвел. Словно понял, что лучше не сопротивляться. Впрочем, услышав хриплую просьбу, я остановился. Не пожалел, нет. Просто понял, что без толку. Я явно позволил себе лишнее, но праведный гнев так и плещется внутри, норовя вырваться наружу. Я стою, пытаясь успокоиться, рассматриваю трещины на деревянной стене. Глупый мальчишка! Ещё немного и задушил бы, честно. Мало ему пощёчин! Ремня бы ему всыпать… Так руки и чешутся! Но это в другой раз. А сейчас… Я оборачиваюсь, подхожу ближе. На бледных скулах алые отметины, а взгляд потерянно-несчастный. Да он ведь пьян в тумбочку! Чёрт. Я тихо ругаюсь себе под нос, но он, видимо, расслышав, машинально тушуется и смотрит всё так же жалостливо, умоляюще, а глаза пьяные-пьяные. Боишься? Правильно. Убил бы, право слово! Я криво усмехаюсь, рывком ставя его на ноги, дёрнув за и без того едва завязанный галстук, притягиваю к себе. - А теперь слушай меня, Ромео, – я выдыхаю слова ему на ухо. Пускай боится, пьянь подзаборная! – Сейчас ты идёшь домой и спишь. Мне плевать как, но вечером ты должен быть, как стёклышко, понял? Зайдёшь ко мне – поговорим. Он кивает, а взгляд предательски косит в сторону. Тяжёлый вздох. Я с трудом подавляю желание влепить ещё парочку затрещин и отпускаю, едва ли не пинком выставив за дверь. Ещё секунда – и я прижимаюсь спиной к стене, плавно сползая на пол, захожусь в истерическом хохоте. Пьяный Спирс, надо же! Было, было, но такого у нас ещё не было!