Докажи, что Драконы умеют любить.

От чистого воздуха и разнообразия природы вокруг кружилась голова. Тяжелый рюкзак грубыми лямками впивался мне в спину, ноги гудели от долгого перехода, а в животе с самого утра не было и крошки хлеба, но даже это не может испортить мой долгожданный отдых, поэтому я, задорно улыбнувшись и тряхнув тёмными кудрями, понесся вперед, обгоняя плетущихся сопровождающих и надеясь, что мои ноги всё-таки меня не подведут. Между холодными вершинами, покрытыми белоснежными шапками снега, плыли белесые облака, туманом опускающиеся на здешние озера. Я блаженно прикрыл глаза и представил, как хорошо было бы окунуться в прохладную воду, смыть с себя всю грязь похода и просто расслабиться, чувствуя, как усталость после очередного тяжелого семестра покидает тело. Размечтавшись, я споткнулся о валяющийся на дороге булыжник, но меня тут же подхватил Витя. — Куда ты несешься с закрытыми глазами, придурок! — Он было стукнул меня в плечо, и я снова полетел вперед. — Чёрт, прости! — Ты, как всегда, вовремя. — Пропыхтел я, отряхиваясь от пыли. — Прости. Витька виновато опустил взгляд, изучая носы своих грязных кроссовок, а я не смог долго сердиться на него: дружески хлопнул его по плечу и уже почти забыл о своем фиаско… Как на горизонте показалась Маринка. Любовь моих школьных и, к огромному сожалению, студенческих лет. Как всегда красивая и утонченная: даже в своём красном спортивном костюме, на котором были видны следы от кострища и пыли, и в потертой куртке своего отца, что как-то по-особенному аккуратно висела на её точеной фигуре. Почему-то сейчас она казалась мне ещё прекраснее — со своими искусанными губами, на которых не было привычного слоя яркой помады, растрепанными волосами, заплетенными в свободную косу, и перепачканным сажей лицом. Открыв рот, я стоял и любовался своей Принцессой, пока мои радужные мечты не разрушил её голос. — Ну ты и раззява, Белов. — Насмешливо обвела меня зелёными глазками и, как-то особенно — по-сучьи — отвернув лицо, двинулась в противоположную сторону. Мне стало настолько стыдно, что я так глупо облажался перед своей любовью, что я не знал, куда спрятать пылающее лицо. Поэтому пристроился рядом с ухмыляющимся Витькой, рассматривая наши с ним грязные кроссовки. Через полтора часа мы подошли к палаточному лагерю, где могли поесть, привести себя в порядок и переночевать. Мы с Витькой выбрали самую дальнюю палатку, которая стояла на небольшом возвышении, скинули свои вещи, умылись в ближайшем озере и пошли осматривать окрестности. Даже несмотря на то что солнце уже почти скрылось за ледяными вершинами, было достаточно светло. То ли это отсвет снега, покрывающего острые пики, то ли сама необычная атмосфера этого места. Сквозь толщу потрескавшейся грязи, мокрого снега и песка пробивалась зеленеющая трава, на которой поблескивали капли вечерней росы, а прохладный ветер, пахнущий ледяной водой, горячими поленьями и подтаявшим снегом, ласково пригибал её к земле. Я развел в стороны руки и, вздохнув полной грудью, прокричал: — Как же хорошо! Витька неуклюже топтался сзади, перескакивая с ноги на ногу и стараясь согреться. — Если хочешь, можешь идти к костру. Я догоню, — сказал я ему, подставляя студеному ветру лицо. — Ну уж нет! Я тебя тут одного не оставлю, даже если сам покроюсь льдом! Я в последний раз обвел взглядом полюбившийся мне пейзаж, про себя подумав: «Остаться бы здесь навсегда!» — и подхватил трясущегося Витьку под локоть, таща к костру. — Ух, и наедимся же мы сейчас с тобой горячих сосисок! — Чуть ли не пропел я лучшему другу, сам думая о том, как незаметно выбраться ночью из палатки. И я даже не догадывался, к чему приведет моя ночная вылазка…

***

В костре звонко потрескивали дрова, десятками ярких искр исчезая в тёмном ночном небе. Кто-то из ребят играл на гитаре, а я с тихой улыбкой, затаенной в обветренных губах, смотрел и слушал, как поет Маринка. Она действительно мне очень нравилась, но я ни разу за столько лет нашего знакомства не признался ей в этом, лишь незаметно наблюдая за ней со стороны. Сначала я был влюбленным в неё подростком с только-только запушившимися усиками над верхней губой, а потом стал влюбленным юношей, у которого впереди целая жизнь и куча возможностей. Я был влюблен и оттого и счастлив. И поэтому сейчас мне хватало её радостной улыбки, пускай и адресованной не мне, громкого смеха и тёплого мерцания глаз в сгущавшейся темноте. Я был обычным студентом, окончившим второй курс университета, безответно влюбленным в свою давнюю знакомую и отдыхающим на природе со своей группой, и я был счастлив. Спустя какое-то время уже достаточно холодный ветер, пробирающийся даже сквозь плотный слой тёплой одежды, разогнал нас всех по палаткам. Витька уже устало потирал глаза и до ужаса заразно зевал, поэтому, как только он свалился на своё место, — тут же уснул. Теперь мне не составило труда незаметно выбраться из палатки. Ночь в горах — вещь, не поддающаяся никакому описанию. Чёрное небо с фосфорическим отсветом звёзд и волшебной дымкой млечного пути, шелест только-только пробивающейся из-под мерзлой земли травы и запах студеного озера, гладь которого колыхалась от малейшего прикосновения ветра. Всё это казалось мне настолько нереальным, что я подумал: это лишь прекрасный сон. И самое главное — мне совсем не хотелось просыпаться. Я прогуливался вдоль нашего лагеря, взбегал на невысокие холмы, всматриваясь в тёмное небо, и сам не замечал, как всё дальше и дальше отдалялся от знакомой мне местности, освещенной слабыми электрическими фонариками и костром. Вперед меня вело какое-то давно позабытое мною чувство: жажда чего-то нового и необычного, сопровождающаяся участившимся пульсом и какой-то глупой улыбкой, играющей на покусанных губах. Видимо, я спустился куда-то к воде, потому что заметно похолодевший ветер принес неприятный запах тины и шелест высокой травы. Но я продолжал идти дальше, рассматривая приближающиеся тёмные фигуры гор и выискивая на небе знакомые созвездия. И только когда мои ноги увязли в грязи, а вокруг меня оказались лишь огромные мирно покачивающиеся камыши, я понял, что потерялся. Начал панически крутиться на месте, всё больше загоняя себя в вязкую жижу, и кричать каким-то до боли дрожащим голосом: — П-помогите! А-у-у! Кто-нибудь! Но на мой крик отзывались лишь жабы, камыши и противно-равнодушный ветер. Мне становилось по-настоящему страшно: ноги по колено уходили в грязную воду, ледяной ветер продувал мокрую одежду, добираясь до еле теплой кожи, а вокруг лишь сгущалась и сгущалась темнота. — Ч-чёрт бы меня п-побрал ух-ходить ночью од-дному… — шептал я окаменевшими губами. — Щас-с бы спал с-с Витькой в тёплой п-палатке. Но всё-таки не теряя надежды, я заставлял себя двигать заледеневшими ногами, идя вперед и веря, что вот-вот уткнусь мокрым носком ботинка в твёрдую поверхность. Но нет, этого не происходило. Казалось, будто целый мир вокруг утих: не так сильно завывал ветер, не так громко шумели высокие камыши и не так противно отзывались жабы. Я поднял глаза к небу и пораженно замер: на нем не было ни единой звезды, — оно будто бы выцвело, становясь пустым чёрным холстом, который сейчас неумолимо затягивал меня. И я не смел отводить взгляд, теряясь в темноте, пропуская её через себя и становясь её частью. Моё тело как-то неожиданно размякло, и я провалился в блаженную темноту, теряя контроль над разумом.