Докажи, что Драконы умеют любить.

Солнце всходило медленно: тысячами искр распадалось на снегу, путалось в светло-зелёной траве и тёплыми лучами прыгало по ярко-золотистой шкуре. Дракон лежал на скалистом выступе, уронив морду на сложенные лапы и взглядом уставившись куда-то вдаль. Он впитывал в себя лучи первого солнца, которые бликами скользили по красивым чешуйкам: они переливались в жёлтый, красный, оранжевый цвета и отражали яркие лучи. В городе началась самая настоящая шумиха по поводу праздника лета, и в Пещерах нечего было делать, кроме как, срывая глотку, подгонять нерадивых слуг и Советников. Его ждала ещё куча дел, которые стоило бы переделать за этот день, но пропустить восход июньского солнца он не мог. Когда яркий диск занял свою привычную позицию в центре неба, Дракон, скользнув со скалы вниз, раскрыл словно обожженные огнем крылья, и, подхватываемый тёплым летним ветром, направился в сторону своих владений. Под ним проносились ярко-зелёные лоскуты лугов, желтоватые полосы пшеницы и тёмные сети дорог, небольшие поселения, шумные деревни и торговые города. С такой высоты не было видно людей и не было слышно шума и хаоса населенных территорий, именно это и нравилось Владыке в воздухе: абсолютное одиночество и всепоглощающая тишина. Лишь свист ветра в крыльях и шумное дыхание. Но и спокойствию пора было подходить к концу: сейчас нужно вернуться в Пещеры, раздать очередные указания и отправляться по землям искать лучших пекарей, слуг, уборщиков и прочую «нечисть», что должна обеспечить идеальное торжество. Подлетая к своим покоям, он уже слышал, как шумят в каменных стенах тысячи голосов, и город теперь напоминал гигантский муравейник: каждый был чем-то занят, каждый куда-то торопился или кого-то поторапливал. Царапнув когтями выступ, Владыка перекинулся и направился к Залу Советов, в котором его уже должны были ждать. Тепло от июньского солнца поселилось где-то внутри и теперь приятно согревало всё тело, и мужчина тянул губы в улыбке, ощущая свою силу и расправляя мощные плечи под скрипучим камзолом. В Зале его уже ждали Советники, отвечающие за организацию торжества, и, как только он занял своё место в центре, на стол опустились увесистые папки с планами, кто-то заговорил, кто-то заспорил — каждый дракон ощущал упоительную силу лета и с нетерпением ждал прихода главного праздника, вот и забывал о положенном порядке и дисциплине, повышая голос, перебивая других, предлагая свои планы и идеи. — Замолчите! — Рявкнул он, когда гул в Зале начал нарастать. — Что вы как новорожденные птенцы заверещали? По порядку. Он всё понимал: и всеобщее возбуждение, и это приятное волнение, охватившее его народ, и предвкушение торжества, — но терпеть несоблюдение порядка он был не намерен. Арденашорму, сидевший по правую руку Владыки, тихо усмехнулся, наконец узнавая за всё это время своего товарища и Главу, и спустя какое-то время заговорил: — Владыка, нам стоит посетить такие города, как… — Советник по памяти перечислил с десяток мелких и крупных городишек, неизвестных деревень и поселков, не сводя глаз с Дракона. Коррдалименшорму даже не вслушивался в заковыристые названия, рассматривая лаковую дубовую поверхность стола и задумываясь над тем, как с пользой проведёт это время в других городах. Не считая того, что нужно со всей строгостью отобрать работников, он уже строил планы на то, чтобы забрать с собой новенькие сувениры: дриады, наяды, альвийки, гномы и прочие девушки, что должны скрасить вечера и ночи Дракона. Его гарем был для него некоторой коллекцией, и Дракон — по природе своей собственник и эгоист — всегда брал то, что ему нравится: девушек, украшения, наряды, какие-то бесполезные бытовые мелочи, которые в конечном итоге оказывались раскиданными по его Кладовым Пещерам. Девушек он никогда не запоминал и даже никогда с ними не знакомился: падкие на сильные мужские тела и свойственное лишь ему обаяние, они бросались ему на шею, словно прочитывая в его глазах их совместное будущее с богатством и, конечно же, огромной семьей. Но каждая, в итоге осознавая свою судьбу в трясущемся дормезе по дороге к Пещерам, все равно была благодарна Великим: хоть они и живут в каменных стенах, хоть и являются сувенирами и игрушками, они всегда обеспечены и в какой-то степени свободны. Такая судьба казалась куда лучше той, в которой они вынуждены всю жизнь горбатиться в поле, в саду, в особняке очередного буржуа или же разносить вонючую рыбу в кабаке, ловя на себе сальные взгляды. Дракон лелеял каждое воспоминание, каждую вымышленную фигуру и каждую покровительственно склонившуюся перед ним девушку. Но все это казалось вдруг чуждым — не его: не его девушки, не его мысли, не его планы — будто бы всё, о чем он думает, не то. Он встряхивал головой, упрямо возвращаясь к своим мечтам, но перед глазами лишь плывут белые круги облаков, шапки заснеженных вершин, а голова кружится из-за свежего ветра с гор. — … Скоген Лан, Химмен Лан и Стад Туустан, — закончил Советник, переворачивая исписанный лист. — Следующий, — Владыка не слушал доклады Советников, не задумывался над предстоящими делами и не строил определенных планов, мыслями он был где-то далеко в голубом небе: расправлял крылья, чувствуя приятную ноющую боль в лопатках, скалил пасть и царапал лапами горячий летний воздух. И как давно он стал таким слащавым романтиком? Как давно в его голове появились эти легкие мысли о свободе и о чем-то недосягаемо воздушном? Перед глазами плыло, голоса Советников путались до тошноты, и Дракон, подскочив со своего места и напугав зачитывающего следующий доклад Советника, рыкнул: — Готовьте телеги. Мы выезжаем. Советники подорвались со своих мест и спешно покинули Зал, продолжая гудеть и что-то обсуждать. Арденашорму посмотрел на Владыку и, хлопнув того по плечу, рассмеялся: — Раздражительный вы стали, Глава. Уже представляете, как подцепите парочку альвиек и дриад? — Он мечтательно закатил глаза. — А какие они в Стад Туустан! Загляденье, а не девушки, — Арденашорму вдруг заметил, как побледнел его товарищ, и обеспокоенно спросил: — Ты уверен, что готов отправиться так скоро? Выглядишь неважно, а нам нужно посетить с десяток мест… Советник успел встать со своего места и увернуться, когда рядом с его шее клацнули чужие зубы. — Пошел вон. — Корр не смотрел на него, выходя из Зала и направляясь к своим покоям. К хаосу эти жалкие взгляды, к хаосу вечно кружащуюся голову и затуманенное сознание: Человек внутри него с каждым днем слабеет все больше, а животная сущность лишь с большим усилием рвется наружу, застилая глаза, заставляя руки трястись от бесконечной силы и мощи. Только когда он взглянул на себя в зеркало, он осознал всю правду сказанных товарищем слов: кожа Главы побледнела, лицо осунулось, некогда огненные ярко-рыжие волосы отдавали ржавчиной, а зеленые глаза казались тусклыми. Владыка занес кулак и разбил зеркало, тысячи осколков, в которых еще пару секунд назад отражалась слабость, разлетелись во все стороны, путаясь в ворсистых коврах под ногами Дракона. Внутри него кипела злость — злость на слабого Человека, злость на других, злость на Всевышних, злость на то, каким он стал. Он зверел, сжимая кулаки и впиваясь когтями в ладони, он раздирал в кровь плечи и лопатки, под которыми дикой болью жглись крылья, но на его теле не оставалась глубоких порезов: каждая рана тут же затягивалась, и он чувствовал, как теряет контроль. И он сдавался, отступал перед лицом Дракона. Зверь внутри него побеждал. В это время на площади перед Пещерами собирался народ: кто-то снаряжал своих родных в путь на другие земли, кто-то носился между телегами и громогласно отдавал приказы, кто-то эти же приказы выполнял, а кто-то просто глазел на всеобщее сборище, стараясь оставаться в стороне, чтобы не быть затоптанным. Владыке и Советникам предстояло посетить десяток городов, деревень и поселков всего за несколько дней, поэтому людей связывало волнение и предвкушение приближающегося Праздника: каждый из них должен был внести свой вклад в торжество. Кто-то будет устанавливать бесчисленные палатки, кто-то будет отвечать за порядок, кто-то — за ответственное выполнение поручений: у всех было своё собственное дело, но каждый сейчас стоял на этой площади и с бешено бьющимся сердцем провожал в путь своего Владыку. Неожиданно в Пещерах раздался рев: от него закладывало уши и страшно замирало сердце. Народ, пригнувшись к земле, нервно озирался по сторонам, и вдруг кто-то вскрикнул: — Солнце погасло! Началось волнение: толпа взглядывала на потемневшее зловещее небо и вспоминала всех известных им Великих, замаливая грехи и прося пощады. Но солнце появилось так же неожиданно, как и исчезло, и рядом с ним вспорхнула огромная фигура. Черная тень заслоняла собой половину летнего неба, направляясь в сторону толпы. Драконы начинали разбегаться: они со страхом подхватывали свои тюки с вещами, детей, хватали друг друга за руки, боясь оказаться под ударом тени. Фигура рухнула в паре метров от толпы, подняв под собой столп песка и развороченной зеленой травы. Зеленые глаза, наливающиеся кровью, обводили испуганную толпу, которая уже заворожено следила за движениями Дракона. Он в безумии скалил пасть, чешуйки на его шкуре отливали багровым, будто бы перепачканные в крови, а желтое брюхо отливало золотом. — Великий народ Драконов! — Раздалось в голове у каждого жителя Пещер. — Сегодня мы провожаем в путь конвой, который в дальнейшем украсит наш праздник лета. Перед ним стоит важнейшая задача: отыскать на бескрайних землях настоящих мастеров своего дела — найти лучших из лучших, потому что мы — потомки Великих Старейшин — обладаем бесценным даром и несоизмеримой силой. Так почтим же нашим вниманием своих соплеменников и поблагодарим Великих за приближающийся праздник! Дракон запрокинул голову и утробно заревел, и стоящие на площади подхватили его рев, также запрокидывая головы и раскрывая человеческие рты в животном крике. Всего через пару минут конвой во главе с Владыкой начал свой путь из Пещер в бескрайние земли.

***

По началу было тяжело, тяжело во всём: привыкнуть к этим новым лицам в городе и по ту сторону витрины, за кассой которой он проводил дни, привыкнуть к готовке почти по своим рецептам — секретом которых с ним услужливо поделился Мастер, привыкнуть к светлым улыбкам прохожих, почти каждый из которых знал имя этого странного парня с вьющимися волосами, привыкнуть засыпать в небольшой комнате с деревянными рамами и скрипучими половицами и привыкнуть к заботливо-постоянному присутствию почти нечужого человека рядом, который незаметно поддерживал, гнул губы в приветливой улыбке и чуть дотрагивался до дрожащих пальцев во время завтрака, спрашивая про вторую кружку горячего чая с мятой. Саша чувствовал себя странно. Оторванный от своей совсем недавно ставшей родной семьи — Энилла, Магистра, пережив удар за ударом и срыв за срывом, когда в немом крике он прокусывал костяшки на руках, чтобы не будить Рагнара (а тот всё видел; он всегда будто знал всё о Саше), он вдруг почувствовал себя нужным и… на своём месте. Он с каким-то непередаваемым удовольствием просыпался по утрам, рассматривая солнечные лучи, скачущие по деревянному подоконнику, и кружащуюся в тёплом свете пыль, по-быстрому одевался и завтракал за одним столом с Рагнаром, всё ещё стесняясь подолгу смотреть в глаза мужчине, и бежал на работу. Казалось, будто с момента, когда он с опаской поглядывал на парня с папиросой в зубах и заляпанном комбинезоне, прошло не меньше месяца, а точно больше пары лет. Но сейчас он продавал кексы и пирожные с витрины, дружелюбно улыбаясь каждому своему посетителю и желая каждому приятного утра, дня или даже вечера. А по вечерам, когда раскаленное весеннее солнце заходило за горизонт, последними лучами цепляясь за стены домов, он, выше закатав рукава хлопковой рубахи, замешивал тесто для особенной партии пирогов под надзором внимательного Мастера. — Больше корицы, — заключил мужчина, облизнув палец, и повернулся к Саше, — не жалей, мальчик, сил, и пироги получатся что надо! Руинсерт всегда немного грубо хлопал его по плечу, оставляя на нем мучной отпечаток, и уходил в кладовую за безграничными запасами различных пряностей, которые Саша — под шепот своего учителя — щедро сыпал в готовящееся тесто. Когда партию ставили в печь, а он с трепетом засматривался на огромную чугунную дверцу, за которой набухали его творения, Сашины щеки, словно сдобные булочки, покрывались заметным румянцем, а сам парень чувствовал себя художником, создающим свои первые, неумелые картины. Несмотря на то что парень только учился своему мастерству, слух о вкусных пирогах быстро разнесся по всему городу, поэтому с раннего утра и до позднего вечера, пока в последний раз не хлопала стеклянная дверь входа, в булочной всегда было много народу: кто-то хватал булочки на работу, кто-то уносил домой для ребят или же угощал свою половинку. А Саша — обыкновенно по пятницам или выходным дням — угощал своими пирогами Рагнара и его племянников. Уна и Олийв уплетали ягодные кусочки за обе щеки, пачкая одежду и маленькие детские ладони. Уна всегда задорно болтала ногой под столом, смеялась над Сашей, испачканном в муке, и заляпывала рубашку Рагнара вареньем, а Олийв всегда со спокойным и строго-детским лицом следил за сестрой, изредка посмеиваясь в такой же запачканный кулачок. Они довольно много время проводили вместе: гуляли по вечернему городу, кормили уток на соседнем озере, читали на ночь сказки или рассказывали друг другу страшилки. Наедине с детьми Саша забывал обо всех своих заботах и проблемах, полностью отдаваясь разливающемуся внутри теплу от заботы и близости этих маленьких людей. Конечно, он скучал по Эниллу, скучал по своей старой комнате и узкой кровати, признаться, даже скучал по когда-то такому противному запаху вяленой рыбы и тёмного пива, но, что больше чего удивляло его: он совсем не скучал по тому, другому миру. Кажется, сейчас он начал понимать, что там — чувствовал себя чужим. Ненужным. Он марионеткой ходил в университет, куклой улыбался на Витькины шутки и собачкой бегал за Маринкой. Он никогда не был собой: ни наедине со своей теткой, с которой когда-то делил квартиру, ни наедине с практически единственным другом. Он жил ради… чего? Кто бы ему сказал. А здесь — всё совсем по-другому: немного странно и необычно, порой даже тяжело и неожиданно невозможно, — но здесь он свой. На своём месте. За витриной булочной, перепачканный мукой, ловящий на себе смешливые детские взгляды и несколько тяжелый, но добрый взгляд чёрных глаз. Но среди этих открытий и мыслей одна проблема так и оставалась нерешенной: его отношения с Рагнаром. Мужчина относился к нему как к брату: чутко, с особенной нежностью и вниманием, не нарушая границ и ни на что не претендуя. Но когда Саша уходил к себе, захлопывая дверь комнаты и желая тихое «Спокойной ночи», он замечал тоску на дне тёмных глаз и каждый раз ворочался во сне, падая в эту заразительно нежную темноту. Рагнар заваривал ему утром мятный чай, желал хорошего рабочего дня, помогал таскать мешки с мукой и приносил на обед вкусные бутерброды, Рагнар был рядом, когда Саша ночью проваливался в темноту, когда давился слезами, задыхаясь под подушкой и когда, безмерно счастливый, прикрывал уставшие глаза под лучами заходящего солнца после тяжелого дня. И он был благодарен ему за это. Наверное, не больше… Или? Может быть, он на самом деле что-то чувствует к нему, но просто боится это признать или показать? А как воспримет его симпатию мужчина, вдруг вмиг отвернется, и Саша вновь останется один на краю очередной пропасти? Саша задумчиво хмурился, смотря на тень от подрагивающей на столе свечки. Пламя плавно плясало от сквозняка из-за открытых окон, то почти угасая, то разгораясь с новой силой. Он сидел в зале на небольшом диванчике и листал какую-то книгу с названием пряностей, которую вручил ему Мастер. Решение всё никак не хотело приходить ему на ум, но вдруг всё произошло само собой: Рагнар зашел в зал с чашкой какого-то ароматного чая и сел рядом с Сашей, утыкаясь в открытую книгу. Было тепло, уютно, и парень чувствовал себя под такой защитой, что глаза начинало щипать, и он предательски дрогнувшим голосом позвал: — Рагнар… — Либо сейчас, либо никогда! — Да? — Тот обернулся, с интересом заглядывая в помутневшие глаза напротив, и улыбнулся. — Поцелуй меня. Он неловко поднял глаза и наткнулся на непонимающе сдвинутые брови мужчины. — Я серьёзно, — Саша вздохнул и сел ближе к мужчине, заглядывая тому в глаза и внутренне содрогаясь. Если уж решился, значит — пора. Нельзя отступать. Он крепко зажмурился, вытянул трубочкой губы и неразборчиво проговорил: — давай, я готов. — Хорошо. Саша вздрогнул, не ожидая, что тот так быстро согласится, но отступать был не намерен, поэтому лишь сильнее вытянул губы, стараясь не дышать, чтобы не выдать своего волнения. Его потрескавшуюся кожу на губах обожгло чужое дыхание, и Саша, секундно испугавшись, дернулся, но Рагнар вдруг лишь невесомо прикоснулся губами к его лбу и отстранился. — Нет, — Белов качнул головой и сам уверенно потянулся за чужими губами. Рагнар дышал тяжело. От него пахло мятой, сахаром и ночным весенним небом, и Саша таял, вновь и вновь прикасаясь к мягким губам и чувствуя невесомые поцелуи в уголках своих губ и на щеках, когда отстранялся. Он целовал его так, как в последний раз, и Белов знал, что если он больше никогда не сможет почувствовать тепло чужих поцелуев, он пропадет. — Саш, — он дотронулся до его щеки горячей ладонью, чуть поглаживая нежную кожу, и Белов тянулся за этим прикосновением, блаженно прикрывая глаза. — Мне нужно кое-что отдать тебе. Тепло вдруг исчезло, и Саша почувствовал себя пустым и слабым, съежившись на небольшом диване и дотрагиваясь пальцами до припухших губ, словно до сих не осознавая всего произошедшего, но Рагнар вернулся уже через пару минут. Сел рядом, с трепетом заглядывая в полюбившиеся глаза и как-то рвано, отчаянно вздыхая. Он протягивает ему запечатанный конверт, и Саша всё понимает: молча разрывает бумагу, достает небольшой кулончик с зелёным камнем и вертит его в руках, рассматривая, как пламя всё той же свечки тонет в изумрудном свечении, и вкладывает его обратно в ладонь Рагнара, кивая. Мужчина заботливо дотрагивается до тонкой мальчишеской шеи и завязывает шнурок. Слова им не требовались. Саша прижимается к сильному боку и чувствует, как его нежно целуют в тёмную макушку. Он в безопасности.

***

За заботами прошла весна, и лето неожиданно ворвалось в пекарню и Сашину душу ярким солнцем и необычно пахнущим июнем ветром. Парень улыбнулся, и тёплые лучи заиграли на его светлых щеках с небольшими, еле приметными ямочками. Ветер пах дорожной пылью, цветочными клумбами и совсем немного жженым сахаром. Народу в пекарне с самого утра было совсем мало: всего двое сидели за столиками и разговаривали, потихоньку отламывая кусочки от сливового пирога, поэтому Саша, скучающе подперев рукой щеку, следил за мелькающими за окном людьми. Все куда-то торопились сегодня: бегали с тюками и мешками, кричали и неуклюже толкали друг друга, а он стоял за витриной — несколько скучающий, но все равно счастливый. — Почему сегодня такая суматоха? — Спросил он подошедшего Рагнара, приобнявшего его за плечи. — Лето так действует, — усмехнулся тот и заглянул в Сашины записи по продажам. — Что-то сегодня совсем никого нет. — Угу, — поддакнул Саша — Может, к вечеру подтянуться. — Он потрепал парня по волосам и невесомо дотронулся губами до его виска. Дверь неожиданно скрипнула, пропуская внутрь двух довольно высоких и статных мужчин, которые, лишь пригнувшись, смогли не задеть дверные косяки. — Приветствую вас в пекарне! — Тут же встрепенулся Саша, занимая своё место и протягивая руку к стеклянной витрине, — у нас самые вкусные булочки и пироги в городе, и вы лично можете в этом убедиться. Один из мужчин остановился у витрины, чуть сузив желтоватые глаза, и произнес: — Нам что-нибудь необычайно вкусное, — мужчина подмигнул смутившемуся Саше и улыбнулся нахмурившемуся Рагнару. — У моего друга ужасное настроение, надо бы его обрадовать. Он махнул рукой за спину, и Саша рассмотрел крупную фигуру, как-то нелепо согнувшуюся за совсем небольшим столиком: видно, что мужчина чувствует себя несколько неловко среди такой мебели. Не было видно его лица, но Саша внутренне дернулся, окидывая взглядом мощные грубые плечи, кажущуюся тяжелой шею и вдруг необычно аристократичные руки, лежавшие на столике. — Могу предложить вам ягодный пирог от нашего нового повара, — Саша немного замялся и покраснел. — Посетители его очень хвалят! И никто не уходил расстроенным. — Да, пожалуйста, — мужчина выложил перед ним пару монет, явно превышающих номиналом стоимость выпечки. — Сдачи не нужно, — вновь улыбнулся он и ушел к своему товарищу. Саша торопливо украсил ещё тёплый ягодный пирог веточками мяты и пряностями, уложив его на белоснежную тарелку с золотистыми узорами, переливающимися на полуденном солнце, и поставил его на столик. Только отломив кусочек, поникший мужчина вмиг вскинулся, выпрямляя спину, и обернулся: — Кто его готовил? — Громогласно рыкнул тот. Саша от неожиданности дернулся: от голоса по спине побежали мурашки, а колени подкосились. — Я, — неуверенно ответил он, встревожено поднимая глаза и взглядом встречаясь с прищуром ярко-зелёных глаз, от которых кружилась голова, а к горлу подкатывала тошнота. На него смотрели те самые дикие, звериные глаза — его самый страшный кошмар начинал сбываться прямо сейчас.