Лабиринты любви

      Даже лучи солнца, которое висело довольно высоко, не сумели разбудить Султану. После столь морально и физически сложной ночи она обессилена. Её сознание провалилось в небытие внутреннего мира, помутнённое сомнением и раскаянием. Оно нагнетало на женщину тяжёлое состояние, вызывая чувства, подобны тем, что испытывает злодей приговорённый к казни, который осознаёт, что это его последняя ночь. Это конец, его нельзя оправдать.       Когда Султана проснулась наступил полдень. Она медленно открыла глаза и потянулась. Спина неприятно захрустела, суставы ног и рук беспокоили: болели, словно невидимые силы их выворачивали. Она выбрала неудачное место для отдыха, хотя, скорее, дело не в этом. Уж слишком привыкло её тело к мягким кроватям, теплу и прохладе дворца, отношении к ней – хорошем и плохом. Поэтому сейчас, у холодного камня и, на ещё слегка влажной земле, ей неуютно.       Раз за разом голос в голове повторял, что ей следует вернуться, что такой высокопоставленной особе, как она здесь не место.       «Хасеки Хюррем Султан». Какие обычные, но столь сильные слова, какой глубокий смысл в них скрыт для неё! И эти слова напомнили женщине о детях и дворце. Всегда с собой на «Вы», издевалась над правилами, которым следовали все во дворце. Хюррем никогда не позволяла себе лишнего при служанках, даже Султан не знал про её «истязания».       Тело у Султаны ломило, ей муторно от того, что не смогла выспаться, как следует отдохнуть. В голове вспыхнуло воспоминание, столь горькое и неприятное, что хотелось его выплюнуть: её приезд в Стамбул. Тогда у неё тоже болело тело, были спутаны мысли. Султана навсегда запомнила этот день. — Так ведь говорят: «І сміх, і гріх».       Сама не знает почему, Хюррем, после воспоминаний о первом дне в великом Стамбуле, перешла на родной язык.       «Да, давно я не вглядывалась в прошлое… »       Султана закрыла глаза и начала вспоминать: детство, родителей, корабль, на котором её отправили, словно товар, сюда, Марию, Хавсу Султан. Даже самые, сейчас уже болезненные воспоминания: первая встреча с Сулейманом, тот платок, что он бросил ей после танца, первый поцелуй, первый хальвет, рождение Мехмета, первая ссылка, рождение Михримах, Селима, Баязида и Джихангира. За столь длинный период жизни ей есть, что вспомнить. Она настолько увлеклась, что не заметила, как вновь уснула.       Как только солнце начало опалять головы не только слуг, но и Султана, было принято решение вернуться во дворец Топкапы. Тяжело скрипя зубами Султан отдал этот приказ, ведь понимал, что силы подданных практически на исходе. Хоть загон уже заменяли, но от жары никто не мог спастись. Элитные войска отправлены в поход, а те, что остались при дворце не могли похвастаться выносливостью.       Султан посмотрел на свою руку, где лежало противоядие и сильно сжал её, будто боялся, что оно исчезнет. Этот маленький пузырек с прозрачной жидкостью. Сколько раз он просил Всевышнего, чтобы они нашли её, сколько раз молился, чтобы успел спасти ту, которую любит? Не счесть… Сейчас он не великий воителель и сильный Правитель, что покоряет, а обычный мужчина, который боится потерять дорогого сердцу человека. Нет, эти мысли не только из-за простого одеяния, хотя не всем простым людям оно по карману. На нём темно-зелёный кафтан с чёрным незамысловатым узором из натуральных материалов, как, например, хлопок и лён. Весь этот наряд в грязи, подол порван, видно, что Султан сам лез в чащу. — Повелитель, нужно ехать…       Из своего мира Султана вырвал Бали-бей. — Да, поехали! — Султан бросил грустный взгляд вдаль, развернулся и сел на коня. Он думал, что худшее уже случилось. Главное сейчас — найти Хюррем вовремя, а всё остальное — пустяк. Ох, как он ошибался! Как только он вместе с Малкочоглу въехал в Главные ворота дворца, его встретила Афифе-хатун, и как было видно по её лицу, с не хорошими новостями. Не успел Султан ещё слезть со своего коня, как она уже поклонилась. — Повелитель. — Здравствуй, Афифе, что-то случилось?       «Будто чувствует» — удивилась она.       — Повелитель… — Говори, Афифе! — громче, с настойчивостью приказал Султан. — Дело в том, что Михримах Султан… — Что с ней? — обеспокоенно и немного тише спросил мужчина. — Нет, с Султаной всё хорошо. Просто она уже полдня стоит у ваших покоев и требует встречи с Повелителем. А Фирузе-хатун второй день не выходит из покоев.       Султана объяло раздражение. Он понимал, что сейчас следует взять себя в руки и успокоиться, – и так позволил себя на людях больше, чем положено. Гаремные дела не сильно интересовали Сулеймана, он считал, что гаремом должны управлять женщины – это недостойно его внимания. Только в крайних случаях он решал проблемы связанные с гаремом. — Я сам разберусь. Спасибо, Афифе.       Он быстрым шагом направился во дворец. Возле покоев Султана, как и говорила Афифе, ожидала Михримах. Она явно не в настроении: повышала голос и угрожала охране. — Куда делся мой отец? Я вас спрашиваю, отвечайте! — Простите Султана, Повелитель приказал никому не говорить, даже Вам. — Да как ты смеешь! Я спрошу… — Михримах! — Султан резко оборвал Султаншу на полуслове. — Отец! — Луноликая, как и положено, поклонилась. — Пройдем в покои. — как только Султан и его дочка зашли в покои, а дверь за ними закрылась, Султана начала допрос. — Отец, что с Матушкой? Нас уже третий день в её покои не пускают! — Михримах, твоя мама немного приболела, но я направил к ней лучших целителей и скоро она поправится. — Неужели ты правда думаешь, что я в это поверю, Отец? Если Джихангир и Баязид с Селимом поверят, то я нет. Это всё из-за этой змеи Фирузе! — Михримах, следи за словами! Это мой гарем, и он тебя не касается. — Да? А то, что во время прогулки со мной, в саду мама услышала Вас с Фирузе, это тоже меня не касается? И то, что она убежала со слезами на глазах, тоже не моё дело?       Султана объяло странное чувство. У него в целом всё под контролем – мысли, план дальнейших действий, – но одно предложение, одна фраза его дочери, и все рушится. Султан Сулейман Пышный, десятый правитель Османской империи и повелитель половины мира… растерян. По его телу, невероятно гладкой коже прошёлся холод, он словно увидел призрака… призрака своего отца, которого Султан, а тогда ещё Шехзаде, всегда боялся. Этот страх не похож на тот, который чувствовали другие, иной, смешанный с подражанием и восхищением. Хотя во многих легендах говорилось, что Султан Селим держал в страхе не только врагов и подданных, но и собственную семью. Некоторые говорили, что он не раз бил наложниц, иногда даже саму Хафсу Айше Султан, за что Сулейман и невзлюбил своего отца. Из раздумий и мгновенного помутнения мужчину вывел голос Мирхирах. — Что на это скажешь, Отец? — с лёгкой усмешкой спросила Султана. Она хочет показать ему, как же тот заблуждается, если думает, что за маму некому вступиться. — Когда это было? — тихо и немного грубо спросил Султан. — Перед закатом. — Михримах специально тянет время, будто бы оттягивает истину, которую пальцами чувствовал Султан, но так и не может поймать. — В ночь перед четвергом.       И она оказалась права. Права настолько, что Сулейман пришёл в ещё больший шок, который просто затмил злость. Он стоял, не в силах пошевелиться и смотрел на дочь.       «Теперь мне понятно почему ты это сделала, — грустно и напряженно вздохнул Султан. — теперь всё прояснилось…» — Можешь идти, Михримах. Присмотри за гаремом пока Валиде отсутствует, чтобы не было сор. — Хорошо, отец.       Как же это опрометчиво! Ведь в голове Михримах мгновенно яркой краской вырисовался план, как убить двух зайцев одним выстрелом.       «Сначала нужно поднять бунт наложниц против Фирузе, а потом следует искать Валиде. А отец злиться не долго будет, особенно если что-то пойдет не так»        Почему же сначала убить Фирузе, а потом поиск? Во-первых, тогда на Хюррем никто не подумает, а Михримах все с рук сойдет. Но и о себе Султанша не забыла, мысленно поставив галочку, что нужно во время бунта куда-то уйти. Например, во дворец Хатидже Султан. Во-вторых, Хюррем не желала быть в одном дворце с Фирузе.        Когда солнце собиралось снова садиться за горизонт, а облака начали наливаться всеми цветами радуги, Хюррем почувствовала легкий озноб и открыла свои глаза. Суставы уже не ломило, а мышцы стали более расслаблены, хотя боль в ноге не прошла. Наоборот, конечность болела ёще сильнее. — Ничего, сейчас найду ручей или озеро и сделаю примочку. Великая «Хасеки» может и потерпеть.        Подобрав палку на сырой земле, что кое-как заменила трость, Султана попыталась подняться. — А-а-а-х! — резкий вскрик, наверно, было слышно на весь лес. Неимоверная боль пронзила ногу Хюррем. — Болит. Ладно, сейчас отдохну и попробую ёще раз.       Только третья попытка увенчалась успехом и Хюррем твёрдо стояла на ногах. Подождав несколько минут Султана начала понемногу двигаться дальше в лес, продвигаясь вглубь в два раза медленнее прежнего. Лишь пение птиц и шелест листвы в этот вечер составили ей компанию...