Славное дело

      Там есть камин, чтобы забыть, как холодно бывает ночью в палатке в одежде и под двумя одеялами. Обои, мебель, шторы на окнах, всякие безделушки на полках серванта, чтобы забыть, что ты не в госпитале, бараке или землянке. Мягкие кушетки, чтобы забыть, как неуютно лежать на голой земле в чужой стране и как после короткого сна болят все кости и затекают конечности. Там довольно тихо, чтобы забыть звуки разрывающихся снарядов и несмолкающие стоны умирающих солдат и лошадей.       Давным-давно здесь жили мои родители, а теперь – открылась опиумная курильня.       Я прохожу мимо заполненных людьми комнат и закутков и поднимаюсь к своему убежищу. Открыв дверь, я понимаю, что там кто-то есть. У камина, чуть сутулясь, стоит господин в сером твидовом костюме, на его голове кепка. «Значит, из Козырьков, – вспоминаю я о новой банде. – Да еще и бывший солдат». Он поворачивается на шум, снимает кепку и проводит рукой по волосам. На мизинце поблескивает золотое кольцо.       – Кажется, я занял ваше место, – говорит он, и это звучит настолько двусмысленно, что я приподнимаю брови. Но, похоже, он пришел не ради какого-то дела, потому что он продолжает: – Проходите. Я могу спуститься вниз.       Голос хриплый, усталый.       Немного неприятно видеть здесь незнакомца, но, впрочем, ничего страшного в этом нет. Я снимаю перчатки, расстегиваю пальто и бросаю все на стул.       – Обычно досюда никто не доходит. Оставайтесь, если хотите. Здесь куда уютнее, чем в комнатах с красными стенами. Только положите ваше оружие на стол.       Кажется, он сомневается: поглядывает то на меня, то на дверь, меряя шагами комнату. Руки в карманах. А я уже не могу терпеть, каблук постукивает по полу.       – Хорошо, – хмыкает он наконец и выкладывает на скатерть револьвер, пистолет, нож и кепку. – Значит, красный вас раздражает?       Пиджак и жилет вместе с портупеей, очень хорошей, кстати, он вешает на спинку стула.       Я слегка улыбаюсь:       – Еще как.       Зато он очень серьезен.       – Теперь ваша очередь.       – У меня с собой ничего нет, – отвечаю я, поднимаю руки и поворачиваюсь к нему спиной. Платье так ладно скроено, что выдало бы меня с потрохами, будь у меня хоть какое-нибудь оружие. Теперь мне ни к чему защищаться.       – Ну, хорошо, – кивает он головой, но, судя по взгляду исподлобья, не поверил. – Мы раньше не встречались?       Я пожимаю плечами и перевожу тему:       – Сегодня очень холодно. Я сяду в кресло. А вы сами выбирайте.       Я пододвигаю столик поближе к камину. Чьи-то заботливые руки приготовили все необходимое. Медленно расшнуровываю ботинки.       – Закрыть дверь?       – Как хотите.       Щелкает замок. Я зажигаю лампу, закуриваю пока только папиросу и протягиваю ему. Он стоит, опираясь плечом о стену у двери, поэтому мне приходится перегнуться через спинку кресла и далеко вытянуть руку.       – Спасибо, – говорит он, затягиваясь, и возвращает папиросу. – Вам это помогает?       Я задумываюсь.       – Не знаю. Может, всего на несколько часов. Уснуть и не видеть снов. И ничего больше. Не забудьте снять обувь перед тем, как...       Он опускается в кресло напротив и смотрит, как я вдыхаю через трубку дым. Я тоже не отвожу взгляда от его серых глаз, когда наступает его черед, и вижу, как в них застывают отблески огня, как замирают зрачки, словно то, что было прежде там, на войне, снова разыгрывается перед его внутренним взором.       Утром я резко просыпаюсь, будто от падения в яму. Все вокруг серо, промозгло, камин погас, во рту горько. Я отпираю дверь и как обычно жду, пока служанка принесет горячий чай. Я выпиваю две чашки, разглядывая револьвер. Хотя руки так и чешутся пострелять (представляю, как все внизу всполошатся, да и он тоже), я не решаюсь прикоснуться к оружию. Вместо этого достаю портсигар – его крышка так приятно щелкает – и закуриваю, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова шумит, но внутри пока тихо. Я спускаюсь во двор и с наслаждением дышу морозным воздухом.       В следующий раз я прихожу раньше него. Еще несколько раз мы сталкиваемся на узкой лестнице и на углу улицы. Он пропускает меня вперед или идет рядом, едва касаясь плечом. Когда я, обессилев после очередного приступа кашля, лежу в кресле, он садится на подлокотник и вытирает платком капли пота, выступившие у меня на лбу.       – Тебе надо уехать туда, где тепло. Я помогу деньгами.       – Скажи честно, ты бы уехал?       – Ради себя – нет.       – Тогда ты меня понимаешь. Доктор сказал, что уже ничем не помочь. Да и мне хочется провернуть еще какое-нибудь славное дело. Самое последнее дело.       Я сдерживаю глупую улыбку и опускаю голову ему на плечо. Больше мы об этом не заговариваем.       – До войны все было по-другому. Надо было встретиться раньше, – сказал он мне недавно.       – Что бы тогда изменилось?       – Не знаю, у нас просто было бы больше времени.       Теперь я кашляю все чаще, дышать тяжело и больно.       – Не думаю. Знаешь, а я помню тебя. Ты спросил в первый раз, встречались ли мы... Да. Ты был там. Как я сразу не узнала! Тебя и еще двоих вытащили из завала. Без сознания. Почти на грани.       Он молчит, глядя на пламя свечи, затем роняет голову на руки, сжимает виски так сильно, что от напряжения дрожат пальцы.       – Да, теперь совсем точно помню... Но хотела бы забыть.       – Тогда иди сюда.       Мы раскуриваем трубку и медленно ложимся на кушетку.       – Говорят, если выкурить слишком много, можно умереть, – ворочаю я ослабевшим языком и снова вдыхаю дым. – Так что не удивляйся утром.