Славное дело

      Сколько себя помню, наши улицы с дешевыми кабаками, притонами, трущобами и комнатами внаем вплотную примыкали к очень богатому и респектабельному району. Стоило только перейти дорогу и свернуть за угол, чтобы попасть в совершенно другой мир. Там нет места тяжелому и грязному труду с утра до ночи и с ночи до утра, нищим и пьяницам, бранным словам и непристойным песням, а утренние приемы, чаепития и каждодневные выезды в театр или так просто в парк считаются рутиной. Зависть к их беззаботности, а скорее даже злость оттого, что меня или моих друзей, как бы мы ни старались, сколько бы денег ни имели, никогда не пустят в этот «священный» круг, усиливалась, когда я возвращалась в город после каникул у родственников тетушки.       Как и она сама, ее родня промышляла нечистыми делами. В основном ее многочисленные братья и кузены крали все, что плохо лежит, не брезгуя пепельницами, бельем, сохнущим на веревке, или полупустыми бутылками выпивки. В силу того, что большую часть времени они проводили на свежем воздухе, кочуя семьей от города к городу, такие каникулы тетушка не считала вредными. Наоборот, в этом она видела хорошую возможность восстановить мое здоровье, часто страдавшее из-за городского смога. Помимо здоровья, братья занимались и моим воспитанием, что тетушку не особо радовало, ведь это было ее прерогативой. Каждый раз она морщилась, услышав проскользнувшее у меня нечаянно новое и не очень красивое словечко. Она отвешивала мне своей тяжелой рукой подзатыльник, отряхивала блузку от невидимых пылинок и шла дальше по своим делам.       Воспитание заключалось еще и в том, что мне приходилось участвовать в «делах», сложность и опасность которых с каждым разом все увеличивалась. Сначала я стояла на стреме и бегала по разным поручениям от передачи писем и записок до других более ценных грузов, например, золота и камней. Затем братья оценили мою ловкость и сметливость и стали задействовать в более «достойных» операциях.       Редко кому в моем возрасте, а особенно девочке довелось участвовать в таких делах. В основном мне доверяли уводить лошадей и обчищать дома, пока прислуга отвлекалась на статного господина, неожиданно появлявшегося у дверей дома. Для меня это было как игра.       Немалую роль в моем профессиональном продвижении сыграло то, что братья больше пеклись о своей шкуре, чем о моей. В случае чего тетушка извернулась бы и выручила меня из участка, а их ждала виселица. Такой цинизм сочетался в них с безграничной добротой, поэтому в город я возвращалась хоть и в поношенном платье, но с несколькими тяжелыми монетами, зашитыми в его подкладку. Совесть, роптавшую иногда зимними неуютными вечерами, мы с тетушкой заглушали, слушая по воскресеньям церковный хор.       Еще до того, как тетушка передала мне часть своих обязанностей, да и вообще занялась мной по полной, большую часть времени в городе я проводила на улице, слоняясь с детьми простых рабочих, нищих, проституток и воров с одного края нашего района до другого, и лишь изредка заглядывала домой за куском хлеба. Но особо разгуляться не получалось: нам было запрещено хулиганить на своей земле. И если кто-нибудь из нашей шайки стаскивал кошелек у прохожего или яблоко у торговки, то виновника происшествия нещадно били за непослушание. Нежелательно также было соваться на завод, который находился на границе района. Большая часть работников была из чужаков, поэтому там легко можно было огрести проблем.       Мы играли в войну. Наглядевшись на взрослых, подражали им, стреляли из палок-револьверов, а позже – из настоящего оружия и очень много дрались. Не было ни дня, чтобы я пришла домой без ушиба или царапины. Синяки не сходили неделями, служанка устала ставить заплаты на моем платье. С возрастом наши развлечения не без участия старших ребят стали более жестокими. Часто вечерами устраивались бои один на один. Все без исключения должны были пройти это испытание, иначе – вон из компании.       Для этого дела с наступлением холодов мы облюбовали подвал одного из развлекательных домов: завели грифельную доску, чтобы записывать ставки, ограничили ринг, расставили вокруг старые стулья и нарисовали корявую вывеску. Поначалу дело шло туго, но поднаторев в искусстве с особым драматизмом разыгрывать бои, мы начали потихоньку подниматься. В лучшие дни в подвале собиралось столько людей, что дым их сигарет висел густым облаком над нашими головами.       Несмотря на мои былые подвиги и упрямый характер, на ринг меня долго не пускали. Возможно, мои друзья опасались гнева тетушки, а может, жалели. Оставалось только наблюдать за теми, кому повезло больше меня, и ночами реветь в подушку от несправедливости. Наконец моя настойчивость сломила сопротивление Старика (он управлял тогда нашим скромным клубом, а было ему всего двадцать лет). Он вздохнул и, забравшись на стул, прокричал:       – Давайте сегодня посмеемся и дадим возможность нашей мартышке хоть раз полежать лицом на мостовой!       Из первого поединка я вышла со сломанной рукой и выбитым зубом. Увидев мою окровавленную, но довольную рожу, тетушка лишь слегка нахмурила брови и отправила служанку к доктору.       Через месяц мне удалось одержать еще несколько нелегких побед, после чего мне исполнилось одиннадцать (любимое тетушкино число), и бои пришлось на время оставить, так как для меня нашлось более приемлемое занятие – помогать тетушке в конторе.       Мне купили хорошее платье из темной шерсти и лаковые ботинки. Пять дней в неделю после школы я надевала этот костюм и шла на соседнюю улицу, где располагалось заведение Капитана, дальнего родственника тетушки, на которого она работала чуть ли не всю жизнь. Мистер Капитан был добрым малым, редко появлялся в конторе (предпочитал более дорогие места) и всегда при встрече, угощая папиросой, говорил:       – Тебя ждет чудесное будущее, моя дорогая, просто изумительное. – А потом, переходя к делам, серьезно осведомлялся: – Сколько в этом месяце? На пятой улице выручка выросла на пятнадцать процентов. Если увеличим объемы в этом квартале, то сможем расшириться на север уже в следующем году...