Славное дело

      Посещать школу было еще одной моей обязанностью. Школа эта была не для простых людей или бедняков: туда ходили дети полицейских, мелких промышленников, чиновников и торговцев. Естественно, соседство со мной, ребенком улиц, невоспитанной и дикой грубиянкой, не радовало их. Хмурый священник, с которым мы часто потом обменивались колкостями, глядя на меня, клятвенно обещал тетушке меня «обтесать» и сделать «настоящей леди». На это предложение тетушка сдержанно улыбнулась и внесла плату за год вперед.       В первый же день занятий кто-то стащил мое перо. Заметив, что я пишу карандашом, классная дама била меня линейкой по рукам. За забывчивость. Это было не столько больно, сколько обидно, но я не проронила ни слова, хотя пару выражений об этой курице вертелись на языке. Тетушка, когда я рассказала об этом за обедом, похвалила меня за сдержанность.       – Вот видишь, мартышка, они почти ничем не отличаются от нас. Кроме того, что нам, – она подняла бокал, – не стыдно признаться в своем ремесле.       – И кроме того, что мне нельзя как следует навалять им, – пробурчала я в салфетку.       Капитан громогласно рассмеялся:       – Мы еще всем покажем! Днем они говорят про нас ужасные гадости, зато вечером – несут денежки в наши заведения. Вот так!       Тетушка сдержанно улыбнулась:       – Возьми в столе новое перо и не беспокойся о таких мелочах. В жизни бывают унижения и похуже, уж поверь мне. Все только начинается.       Прежде чем вернуться к работе, мы примерно полчаса после обеда сидим в маленькой гостиной наверху.       – Хочешь, я встречу тебя завтра после школы, – шепчет мне на ухо мой кузен, сын Капитана. Я зову его Сэр за любовь к дорогим костюмам. У него есть автомобиль, и я никогда не упускаю возможности прокатиться, но в этот раз отказываюсь:       – Погуляй лучше с красивой девчонкой, а я разберусь сама.       – Много ты понимаешь! – смеется он. Вчера они с ребятами наконец прижали заводских выскочек. И теперь все должности в управлении за нами. Еще бы он не смеялся!       – Твоя очередь сдавать. И не пытайся передернуть, я внимательно наблюдаю.       Нельзя сказать, что в школе я ничему не научилась. Наоборот, мне нравились история и математика, я полюбила читать, а главное – поняла, что высовываться и протестовать – самое неблагодарное. Стать покорной и тихой ученицей было довольно непросто, но подвести тетушку, которая очень заботилась обо мне, было еще хуже. Кулаки были под запретом, и в самых досадных ситуациях я закусывала губы, чтобы не сорваться. И очень скоро после начала учебы явное пренебрежение ко мне пропало, хотя и приходилось нередко ловить на себе странные взгляды учителей и учеников, когда я не обращала внимания на обидное замечание или жестокую шутку. Так выходило, что на улице я становилась самой собой, а заходя в двери класса, замыкалась в себе и с нетерпением ждала конца занятий.       Несмотря на мое усердие в учебе и прилежное поведение, недовольным родителям все же удалось выжить меня оттуда под ложным предлогом. Якобы я приносила в школу карты и играла с другими учениками на деньги. Тетушка повертела в руках колоду, предъявленную директором, как неоспоримую улику моей вины, и заметила:       – Очень хорошая бумага. И почти новые. Мы такие не покупаем. Столько они стоят?       Она протянула пачку денег директору. Глазами он оценил толщину конверта, схватил его и поспешно спрятал в ящик стола.       В конце концов, мне удалось уговорить тетушку перевести меня в более скромное заведение, и я оказалась среди тех, кто был мне ближе по духу и происхождению.