All I ask of you

День не задался с самого утра. Вчерашняя прогулка не принесла ни ей, ни её Призраку облегчения, вдобавок оба страшно вымокли под неизвестно откуда взявшимся ливнем. Проснувшись со страшной головной болью, Кристина не смогла заставить себя подняться с постели и опоздала к завтраку. Педантичный Призрак не мог не попенять ей на это. Сводящая с ума мигрень заставляла её зажиматься, портя звук, и Эрик снова отчитывал девушку, словно бы не замечая, как она морщится и потирает ладонью лоб. Однако в какой-то момент он заметил гримасу боли на её лице, как всегда, приняв это на свой счёт. — Прошу прощения, прекрасная мадемуазель, ваш учитель недостаточно хорош для вас? Кажется, теперь вам неприятно не только смотреть на Эрика, но и слушать его! От громкого восклицания Кристина лишь поморщилась. В комнате было душно, от свечи, горевшей рядом с ней, шёл жар, и она невыносимо устала бороться с собой и со своим Маэстро. Ей уже начинало казаться, что они ходят по замкнутому кругу. — Всё верно, Эрик чересчур ужасен для такой девушки! Как же вы лицемерны, Кристина! А ведь когда-то вы убеждали меня, что способны жить, не думая о моём уродстве! Но нет, нет — Вам нужна лишь красота! Кристина не вынесла этого. Больше всего ей хотелось закричать в ответ, высказать ему всё, что накопилось за этот год ужасных открытий, выпустить из себя весь яд, который убивал её уже не одну неделю. Однако она вовремя сдержалась. Горящие в полумраке глаза Эрика прижигали её кожу, оставляя на ней болезненные клейма. — Вы говорите, что мне нужна лишь красота? — тихо проговорила Кристина. — Как будто вам нужно что-то, кроме моего голоса. Призрак молчал. Он не сдвинулся с места, когда Кристина развернулась и быстро покинула зал для репетиций. *** Кристина закрылась в своей комнате. Вот уже несколько часов как она ушла, оставив Эрика раздумывать над её словами. К своему стыду, он понимал, что она больше чем права. Что будет, если она потеряет голос? Неужели он любит в ней только её талант? Эрику совершенно не хотелось признавать, что отчасти он такой же лицемер, как и Кристина. Мужчина рисовал в своём воображении картины прошлого и пристально вглядывался в них: было ли в Кристине что-то кроме её голоса, что-то, чего не было ни у одной другой? Чем она поражает его кроме той же красоты, отсутствием которой он сам так страшно отравлен? Она была молода, чиста и совершенно наивна. Возможно, его привлекла эта младенческая грация души, её незамутнённость, которой он был лишён. Эта девушка, как он сам не единожды замечал, отличалась и поразительным целомудрием — не той показной скромностью, которой похвалялись барышни высшего света, желая заполучить себе добропорядочного жениха, а целостью ума, не допускающего двойственных и грязных мыслей. Однако он не мог не признать, что в его мыслях о Кристине всегда первым появлялось её дивное пение. Лишь затем из полутьмы выступали прекрасное лицо, грациозные движения, лёгкость походки, мягкий и нежный отсвет улыбки… С какой-то горечью Эрик понял: Кристина была настоящим Ангелом, и он любил её за то, как она гармонировала с этим образом. Он подходил к её комнате, прося прощения, но из-за двери не доносилось ни звука. Он еле сдерживался, чтобы не выломать эту проклятую преграду, но прекрасно понимал, что это будет отвратительной грубостью несмотря на все его намерения. Она не вышла ни к обеду, ни к ужину. Эрик уже чувствовал, как им овладевает сумашедший страх. Снова и снова он воскрешал в памяти свои срывы за последние несколько дней и осознавал, каким адом стала для Кристины жизнь в подвалах Оперы. Ночь без сна, в полудрёме гостиной, за стеной которой жила Кристина, была чрезвычайно плодотворной. Призрак был более чем решителен в своём стремлении быть мягче к своей ученице. Однако этим милосердным планам словно бы не дано было сбыться — утром перым звуком, который услышал Эрик, стал громкий, надрывный кашель.