Незначительно

      Они тяжело дышали, придерживая друг друга за плечи, поднимались по чертовой лестнице — сломанного лифта совсем не было в планах, да и вообще, день был испорчен; дрожащие раненые пальцы достали из кармана брюк ключи, со второго раза получилось попасть в замочную скважину, и два потрепанных тела ввалились в квартиру, чуть ли не падая на пороге. Накахара сразу выскользнул из объятий и, держась за стену, направился к ванной.       — Разуйся ради приличия! — рявкнул Куникида ему вслед и скинул обувь, направляясь за ним.       — Иди к черту, очкарик, — было ответом, уставшим, беззлобным и бесконечно раздраженным.       Доппо тоже завернул в ванную, на ходу раздеваясь: расстегнуть пуговицы жилетки (одна была оторвана), потом — рубашка с изорванным воротником, брюки в саже, носки. Чуя уже набирал воду, выпутываясь из узких черных штанов, и, сильно разозлившись на них, рывком стянул вещь с себя, бросая ее прямо на пол.       — Да чтоб вас всех! — выкрикнул он и покосился на свою паленую продырявленную шляпу, небрежно брошенную в раковину. — Ну что за черт, — протянул он, тяжело вздыхая.       В горячей ванне ужасно щипало раны; Чуя сидел напротив Доппо и пытался не скулить как последняя шавка от мыла, попадающего в глубокую царапину у самого виска. Куникида молча вплетал пальцы в его волосы, втирая шампунь, и думал, как долго будет заживать сквозное пулевое ранение в плечо, которое Накахара умудрился словить. Очки были безнадежно утеряны, и за новые придется выложить некоторую сумму. Надо будет записать.       — Если ты сейчас думаешь о своем блокноте, я тебя придушу, — недовольно проговорил Чуя и обвил его шею руками, стаскивая ненужную резинку для волос. Длинные светлые пряди рассыпались по спине, и Накахара потянулся за шампунем, чтобы вымыть из них всю грязь и золу.       Хотелось его поцеловать, но было лень.       — Я так устал, — буркнул Доппо, спускаясь ладонями к чужой груди.       — Какое совпадение, — съязвил Чуя и потянул его за волосы.       На футоне было холодно: разгоряченная после ванны кожа требовала тепла и ласки.       — Закрой гребаное окно, — сказал Накахара вошедшему Куникиде, и тот подчинился, одной рукой придерживая аптечку.       Они меланхолично наклеивали друг на друга пластыри и обматывали бинтами особенно плохие ранения, ни на что не отвлекаясь. Обнаженные, сидящие на холодном футоне при лунном свете и бесконечно уставшие, зализывающие раны, как драные кошки.       — Спиной повернись, — промямлил Чуя, и Доппо повернулся, чувствуя, как на плечо наклеивается очередной пластырь.       И как теплеет легкий поцелуй между лопаток.       Нежный незначительный жест, но такой необходимый им обоим.       Куникида передал за спину расческу и расслабился от нежного давления в волосах: жесткая щетка, щекочущая кожу головы, тонкие пальцы, перебирающие светлую мягкую шевелюру. Они поменялись местами, и как же было приятно расчесывать мягкие еще влажные рыжие локоны, отдающие сладостью шампуня. Как давно они делят один запах на двоих? Делят футон и пустые уставшие души?       — Чуя.       Доппо отложил расческу и обнял его, крепко прижимаясь, грея теплые ладони на чужом горячем животе.       А Чуя откинул голову на его плечо, думая, что было бы неплохо прожить так оставшуюся жизнь.