Мята и карамель

Грантер медленно затягивается, вдыхая противный едкий дым, из которого уже, кажется, состоит большая часть его мозга. Теперь мир и сам предстает, как в дыму - серым и едва различимым. Даже голоса долетают, словно через стену. А вот запахи все еще остаются четкими, позволяя хоть как-то осознавать происходящее. К привычной вони от бензина и выхлопных газов примешивается аромат чего-то тонкого и невероятно сладкого. В тот же момент на плечо художника опускается чужая голова, а рука, с позвякивающими на ней извечными побрякушками и напульсниками, накрывает его холодную руку, лежащую на таком же холодном дереве скамейки. И легкий дым из смеси мелиссы и карамели смешивается с удушливым запахом дыма сигарет Грантера. Он всегда поражался способности Прувера даже из самых что ни на есть мерзких привычек делать что-то изящное, аристократичное, как и сам поэт. Художник практически ласково зарывается носом в рыжие волосы, вдыхая аромат все тех же сигарет и чего-то приятного, возможно, выпечки или корицы. Жеан вообще был самой невероятной вещью, что случалась с Грантером за всю его жизнь. И одной из самых ценных, соответственно. Грантер любил его, как можно полюбить кого-то близкого и родного, заменявшего тебе весь мир в такие вот моменты, как сейчас. Сидеть рядом в каком-нибудь парке, или на крыше многоэтажки, рассматривая все и ничто, легко касаться носом волос, или щекотать дыханием кожу, перемешивая запахи в общую безвкусную кашу. Без лишних слов и жестов, за что Грантер был всегда благодарен ему, и это было взаимно и не нуждалось в подтверждении. Это был их абстрактный мир, в котором не было проблем, боли, не было ничего. А где-то там, среди бесконечных огней, фар и окон их ждала жестокая реальность со своими заботами, неразделенными чувствами и прочим дерьмом, которое так хотелось оставить навсегда, растворившись где-нибудь в холодной и мрачной вечности. Да и разве кому-то есть дело до пары потерянных неудачников, когда мир погружен в себя? Но каждый раз отметать эту мысль, тушить сигареты о серый асфальт, подниматься и уходить, возвращаясь в реальный мир. Но, казалось, ради таких моментов стоило жить. - Однажды, сделав шаг в пустоту, ты обнаружишь, что это никакая не пустота, а единственный и верный путь к тому, что ты на самом деле искал. И когда ты найдешь это, ты удивишься, ведь ты так много раз встречал это на своем пути, перешагивая, словно очередное препятствие. Но там будет так светло, что ты сможешь, наконец, взглянуть на все под другим углом и разглядеть то, чего раньше не замечал. И это будет именно то, чего ты добивался. Просто нужно не побояться сделать тот самый один шаг. - Вполголоса, с привычной своей загадочностью в словах, которые Грантер зачастую не понимал, проговорил Прувер. художник потерялся в этих словах, сказанных с такой легкостью и уверенностью, будто все слишком элементарно. Иногда казалось, что Жеан и правда из какого-то другого времени, из другого столетия, из какой-нибудь семьи аристократов, сохранившей традиции какого-нибудь восемнадцатого века, унаследовав их во всем своем величии. В такие секунды он никак не состыковывался с этим городом. Со всем этим миром. Со всем этим...всем. Он был слишком необыкновенным. - Отпусти его, наконец, Эр. - Грантер вздрагивает, не столько от разорванной паузы, сколько от самой фразы. Подобное звучало странно, а слышать это от Прувера было очень непривычно. Насколько же его все достало, что Жеан решил сказать ему такое. Проблема была лишь в одном - Грантер уже отпустил Анжольраса. Уже! И что-то разве изменилось? А, ну да - теперь у художника не чесались кулаки при виде Комбеферра, и желание напиться больше не появлялось, когда Лидер тепло смотрел на то, как Ферр поправляет пушистый серый шарф на его шее, слегка касаясь пальцами кожи на щеке, будто бы невзначай. - Знаешь, я, кажется, стал меньше пить. - Медленно тянет Грантер, приступая окурок сигареты носком ботинка, поднимается и идет дальше по дороге. Рядом слышно легкое шарканье Прувера, докуривающего свою сигарету. Грантер не был поэтом, даже детские стишки у него выходили ломанными, некрасивыми. Рифма никогда не хотела поддаваться, красивый слог никак не шел в голову. Для Грантера поэзия - непосильный труд. Мучение и издевательство над мозгами. Грантер часто наблюдает как пишет стихи Жеан, как слова легко и красиво выходят из под руки рыжеволосого, как идеально и просто ложатся на чистый лист, по строчке, постепенно становясь шедевром, нежным посланием, письмом или героической речью. Когда Грантер пишет, это - медленная смерть всего прекрасного. Муза Грантера уже давно повесилась, не выдержав такого издевательства. Когда Жеан пишет, это - маленькая историческая ценность, искусство во всем своем проявлении. Его Муза прекрасна и нежна, совсем, как чудесная нимфа из греческих легенд. Каждый раз, когда Грантер видит, как творит Прувер - он словно бы видит ее легкие, грациозные движения, направляющие ее возлюбленного поэта. Грантер не раз предлагал Жеану выпустить сборник. Жеан не раз говорил Грантеру, что пора организовать выставку его работ. Грантер не верит. Он никогда не считал себя хоть немного близким к искусству, рвал полотна, перечеркивал картины черной краской, разбивал руки в кровь, стуча по глухой стене от бессилия. Жеан видел и легко касался губами ссадин, обжигал пальцы хриплым дыханием. Художник хмурился, сжимая губы в тонкую линию, то ли от стыда, то ли от боли, но молчал, не зная, что сказать. Но Прувер и не требовал слов, прикасался к перепачканной в краске щеке, смахивал влажные капли с уголков уставших глаз и садился обратно на старый потертый диванчик. А Грантер поднимал с пола кисть, обмакивал в палитру и начинал все заново, создавая гармонию цвета, света и теней, смешивая краски, плавно переходя от одного оттенка к другому. Грантер не был поэтом. Рифма никогда не хотела поддаваться, но кисть беспрекословно повиновалась ему, ведомая рукой своего художника, как снежинка ведома порывом ветра. Грантер был хозяином и возлюбленным своего вдохновения. Жеан лишь улыбался и вдыхал приторный, специфический запах масляных красок, от которого уже начинала болеть голова. Они оба любили это состояние, запирали окна, курили и создавали нечто прекрасное в гармонии друг-друга... Грантер всегда боялся чувств, которые испытывал к Пруверу. Они были непонятны ни художнику, ни самому Жеану. Это было что-то сродни единению душ. Потребность быть рядом, ощущать его голову на своем плече, вдыхать привычный запах мяты и карамели. Не искать выгоды, не преследовать корыстных целей и не пытаться добиться чего-то, при этом получая все, что было нужно, зная, что отдаешь взамен то же самое. Анжольрас был для Грантера чем-то высшим, божественным, Прувер же - близким и земным. Уже пора было домой, хотя квартира, которую они снимали с Анжольрасом никак не воспринималась, как дом, скорей, как временное пристанище на ночь. Грантер всегда старался находиться там как можно меньше. Быть рядом с собственным светловолосым безумием, знать, что вот он, только руку протяни - спит в соседней комнате, или сидит рядом на диване, старательно печатая очередной реферат, очень похоже на сумасшествие. Или на идиотизм. И как говорил Курфейрак - в случае Грантера, это именно идиотизм. Но ко всему привыкаешь, даже к сумасшествию. - Мне кажется, что скоро все наладится. - Молчание затянулось на долгие полчаса, и сейчас даже такая тихая и короткая фраза пребольно режет по ушам. Грантер удивленно поворачивает голову к Жеану, но тот не смотрит на него, продолжая медленно идти вперед рядом, как всегда, немного впереди. На его бледных губах легкая улыбка, а пальцы чуть подрагивают, сжимая запястье художника. И это было странно. Ведь Прувер никогда не говорил подобных фраз - он вообще не отличался склонностью к утешению какими-то наивными фразами, вроде этой. Но она звучала так..естественно, что Грантер готов был поверить. И, наверное, поверил.