Кто сверху?

Характер — вещь полезная. М.Горький

***

— Блять, где же тебя черти носят, Филонова? — На конце трубки снова включается автомат, оповещая меня противным безжизненным голосом о том, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». — Убью, — изрекаю я, ниже натягивая рукава своего чёрного жакета. Пальцы едва слушаются — и какой дьявол дёрнул меня одеться так легко? Знала же, что конец сентября не жалует нас тёплой погодой, всё чаще покрывая небо грозовыми тучами, за которыми следует беспросветный ливень. Холодный ветер обдувает всю меня, будто нарочно возвращая выпущенный изо рта сигаретный дым прямо в лицо, мол, на, дура, травись сама. — Сколько раз я тебе говорила не брать эту дрянь в рот?! — до боли знакомый голос с привычной визгливой ноткой, вечно упрямый, заумный раздаётся за моей спиной. — Да ещё перед воротами школы, жизнь совсем не учит?! — подходишь, вырываешь сигарету вместе с пачкой, зло сверкая ярко-зелёными глазами, для пущего отвешиваешь подзатыльник. — Неисправимая, — выбрасываешь моё добро в мусорную урну, даже не задумываясь, что сигареты стоят херову тучу денег. — Если тебя у меня ещё раз заберут, я не переживу! — выдвигаешь мне конечный аргумент, тем самым добивая свою жертву, хмуришься, обиженно надув щеки. Что сказать? Имеешь право. Но, знаешь… Ностальгия тёмным туманом накрывает рассудок, включая быструю прокрутку из вырванных картинок прошлого; как ни пыталась избавиться всеми доступными и недоступными способами, не получилось. Прошло более двух лет с того злосчастного дня, но я всё еще помню каждую деталь, каждую мелочь — вплоть до секунд, вдохов, запахов. Закрываю глаза, сильнее сжав кулаки. Flashback Ты тащишь меня в свой кабинет, не давая и шанса вырваться из цепкой хватки. Надоел, как же, сука, надоел этот спектакль. — Отпусти меня, сволочь, отпусти! — ору с надрывом для пущей убедительности, вонзаюсь в твою ладонь, с силой сдирая смуглую кожу, затем снова, уже оставляя следы от ногтей по выступающим венкам, за ними — капельки алой крови. — Всё, с меня хватит! — толкаешь на этот мерзкий кожаный диван, не задумываясь, что меня воротит от него — сколько подстилок тут побывало? Страшно подумать. Подрываюсь, намереваясь свалить побыстрее, лишь бы не видеть это помещение, скорее домой, под одеяло, к стенам, где пахнет ею. Ты не даёшь мне уйти, возвращая на диван, воздав вдвойне, ещё сильнее сжав моё запястье, хлестко с громким звуком хорошей пощечины, голова дёргается влево, щека горит, сфокусировать взгляд удается не сразу. — Ты её тоже бил, да? Тоже подымал на неё руку, отвечай, падаль! — возможно, это кричит во мне кокаин, который всё еще не рассосался в моей крови, не выветрился из головы, неважно — важно, что пальцы слегка подрагивают, а жестокая реальность снова душит. Ломка просит вернуть пейзажи сюрреализма, чёрт, а ведь Тина предупреждала. — Драки в школе, в клубах, сигареты и алкоголь — это всё — я терпел. — Ну давай, старик, давай, смотри на меня этим диким взглядом мутных глаз. Будь со мной честен, тебе противно? Разочарован? Что ж, я тоже! — Штрафы за преувеличение скорости, нескончаемые выписки из больницы, ты хоть понимаешь, скольких покалечила? — Вижу, как еле сдерживаешься, чтобы не влепить мне повторно, но ни капли не боюсь, ничуть — боль тоже проносит своеобразный кайф, пусть и мизерный, но лучше это, чем ничего. — Но наркотики… — обречённо запускаешь руки в собственную копну волос, сжимая их, глухо бормоча под нос какие-то молитвы. Не старайся, не поможет. — Тебя заберёт Саша, ты летишь в Германию, в реабилитационный центр для несовершеннолетних. — Приговор давит на виски, становится трудно дышать, и, как назло, в дверь входит Александр, рапортуя о том, что мои чемоданы собраны, а билет куплен. Сука. — Ты думаешь, что я тебе это прощу, ублюдок? Думаешь, я что-то забуду? Я нихуя не забуду! Лучше бы вместо неё сдох ты! ТЫ! — помню, как кричала, срывая голос, постепенно переходя на едва различимую речь, выворачиваясь в руках верного отцовского пса, билась, проклиная всех, пыталась набрать Тину, перебирая возможные варианты побега, было всё. Пока мне не вкололи двойную дозу успокоительного, пока сон не пришёл глухим забвением, колючим и таким холодным. Очнувшись, я была привязана к койке, и, знаешь… Мам. Тут стены не пахнут тобою. End flashback Подхожу, тепло обнимая мою глупую, но такую милую лучшую подругу, крепко целуя в щеку. — Больше не буду, — взяв её под локоть, говорю я, мысленно давая самой себе установку бросить курить. — Обещаю. — Вижу, как Филонова счастливо улыбается, и мне становится чуточку легче жить в этом прогнившем мирке. — Кстати, — вдруг включается Тина, задорно усмехаясь, — у нас новый директор, говорят, он дьявольски сексуален! — последние слова она выкрикивает мне на ухо, когда мы входим в школу, громко хлопнув дверью. — Эй, а тебе можно такие слова говорить? — стебусь я над подругой, вспоминая, как пару лет назад она заливалась краской при слове «секс» или «член». — Заткнись, Романова! — снова обиженно пыхтит, закатывая глаза.  — Между прочим, ты такая же девственница, что и я! — настал мой черед делать «фейспалм». — Ого! — выкрикивает один из моих одноклассников, бесцеремонно тыкая в нас пальцем. — Это же ебанутая-наркоманка-Романова! — По мере эпитетов моё настроение падает, достигая отметки «убить, нельзя помиловать». — И я-не-шлюха-Филонова! — Считай до ста Кэт, считай до ста. — Вернулась? Уже вылечили? Или ты до сих пор припадочная?! — ржёт ублюдок, сверкая своими маленькими глазками-бусинками. Сам он был похож на ворону, с длинным носом, бесцветными губами и худощавым телом, эдакая надоедливая хуйня, которую хочется прихлопнуть. — Кать, не надо, — уцепившись за рукав жакета, просит Тина, испуганно следя за гримасой на моём лице. — Слышь, ты, очкарик ебучий, — клокотаниями из горла вырываются слова, от чего паренёк резко перестаёт ржать, а толпа, которая собралась и с интересом наблюдает, прекращает перешёптываться, парочка «особо умных» даже вытаскивает телефоны, снимая ситуацию, и вроде рассудок говорит: «не делай», понимает, что видео точно сольют в «youtube», подписав кричащим заголовком, но в мозгу крутится надоедливое «сотри его в порошок». — Дважды предупреждать не стану, лучше закрой свою членососку и вали куда шёл подобру-поздорову, — делаю театральную паузу, накаляя атмосферу. — Ты же не хочешь стать жертвой моего припадка? — Припадки. Ты не знаешь, дружок, сколько раз мне вшивали блокаторы опиоидных рецепторов, сколько раз я проходила ксенонотерапию, не догадываешься, как это хуёво, переживать нарколепсию, не дай Бог вам это пережить, придурки несчастные. — Что здесь происходит?! — противный голос завуча Елизаветы Константиновны я, пожалуй, узнаю из тысячи. Больше Сатаны меня ненавидит разве что она. Тётка с габаритами шкафа, вечно в строгом костюме, с этим «советским» пучком, который натягивает её лицо чуть ли не на затылок, огромная родинка у носа — типичный цербер любого учебного учреждения. — Романова! Конечно же, ты! Я знала, что тебя не стоит восстанавливать! Даже месяц не смогла продержаться! Позор! — напыщенно начинает изрекать мымра, усердно жестикулируя. — Но… — Тину перебивают, не дав сказать. — Вовочка, дорогой, с тобой всё в порядке? — женщина быстро подбегает к этому подобию человека, осматривая его, тиская пухлыми руками, мол, проверяя на целостность. — Она тебя не била? Не кусала? — Что? Кусала? Вы что, издеваетесь? — Я вам не собака, чтобы на кости бросаться, — рявкаю, намереваясь действительно въебать уродам. — К директору! Живо! — Ты обещала, Кэт, ты обещала Алине, ты обещала себе, успокойся и просто иди к директору, просто уходи. — А Вы идите на хуй! — «Просто» уйти не удалось. План провален, зато теперь я иду к «высшей инстанции» заслуженно. Вот сейчас бы сигаретку, хотя бы разочек затянуться, на минуточку. — Я с тобой, подожду у двери, — глухо отзывается Филонова. Как всегда, расстраивается больше, чем я. — Не кисни, дура, не молоко, — подмигнув ей, я без стука открываю дверь в приёмную дирекции. Что ж, раньше я здесь практически жила, так что высокий потолок, огромная деревянная мебель и интерьер, выполненный в тёмных тонах, не особо меня удивляет, поменялось не особо много, лишь местоположение стола и стеллажей, а так — как и было. Осталось убить тридцать минут жизни, выслушивая гневную морализаторскую речь нового директора, и можно дальше жить — не тужить. — Я к директору, — хмыкаю, уперев взгляд в глубокий вырез новой секретутки, блять, то есть, секретарши. И кто, спрашивается, её на работу взял? Даже если разденусь до белья, буду выглядеть невиннее, нежели эта дамочка в своём «строгом» костюме. Высокая, стройная, размалёванная и… Господи, не секретарь она, точно не секретарь. — Он у себя, проходите. — Ну вот, у неё даже голос приторно-слащавый, как у проститутки или работницы «горячей линии» для прыщавых девственников. Закатываю глаза от одной подобной мысли, дёргаю ручку двери, вваливаясь в просторный кабинет, сразу же встречаясь взглядом с холодными серыми глазами — в их тёмной глубинке плещется раздражение, а судя по плотно сжатым губам, он и вправду не в настроении. — А, — неожиданно для себя выдаю я, — не, ну теперь-то понятно, почему «такая» секретарша, — и хлопаю дверью, зайдя наконец внутрь. Это тебе, Романова, не вытерпеть моральную херь, тут легко не отделаешься. Только этого моей заднице не хватало. Херовый день, просто херовый день.