Кто сверху?

«Будь благодарен проблемам, они показывают тебе, чего ты стоишь». Китайская мудрость.

***

— Прости? — его бархатный голос пробирает меня до костей, с долей хрипотцы и эта непонятная вибрация, всегда удивляло, откуда у мужчин такие тембры? Большие тёмно-серые глаза с обрамлением густых тёмных ресниц — в тени точно чёрные — смотрят, будто я — букашка. Всего лишь нашкодивший ребёнок, которого надо поставить в угол, проглотив выдох, ловлю себя на мысли, что меня адски подмывает сказать: «Ну не смотри на меня так, это не я обоссала твои дорогущие ботинки, не я!», но вместо этого делаю шаг вглубь, подобрав менее злой ответ. — Не такой уж ты и старый, чтобы не расслышать, — безэмоционально изъясняюсь я, без приглашения опускаясь в угол кожаного диванчика, совершенно не чувствуя комплексов, когда закидываю ноги на спинку мебели, ещё удобнее устроившись. То, как его красивые брови сходятся на переносице, приносит мне некое удовлетворение. — Ты? — он отодвигается от стола, скинув с плеч пиджак. Хорош, очень хорош. Гармонично сложен, подтянут, стройные ноги, узкие бедра плавно, словно на картинке переходят в сильный торс, мне нравятся мужчины с широкой спиной и покатыми плечами, а лицо, ну чёрт, полностью мой тип. Сексуальная щетина, будь мы в других обстоятельствах, я бы потерлась о неё и не только о неё. — Старый? — тихий тон отвлекает меня от собственных мыслей, но я успеваю уловить сочетание угрозы, раздражения и святого высокомерия, от чего, собственно, и вздергиваю бровь. Слишком убедительно для обычного директора, слишком пафосно, что ли? Так могут только элитные дяди, нет, даже не «так», на «это» имеют право только верхушки общества. Моя неуверенность легко угасает, как только взгляд зацепляется за фирму костюма — она бросается в глаза, на автомате напоминая об отце; медленно исследую образ, серебряные запонки, настоящий «Rolex», блестящие ботинки и «Lacoste», от которого у меня рефлекторно ползут мурашки. — А что? Молодой? — отвечаю вопросом на вопрос, чувствуя кожей, как бешу новоиспеченного директора. «Бык». Его ладонь скользит по изголовью дивана, невзначай перескакивая на мою коленку, ощутимо двигаясь ниже, до самой ступни. Останавливаешься, задумался, постукиваешь о носки грубых армейских ботов, будто оценивая прочность. В одну секунду хватаешь сильными тисками сначала одну лодыжку, затем вторую, дергая на себя, резко, даже не моргая, тем самым опрокинув моё тело на пол. Бедро сразу начинает ныть, вызывая в мозгу отнюдь не самые лестные речевые обороты о начальстве этого учебного учреждения. «Сука». — Мне двадцать шесть, а не девяносто, — угроза всё отчетливее проскакивает в каждом его слове, в каждом жесте и движении, он смотрит сверху вниз, наслаждаясь тем, что я у его ног, упивается моей мнимой слабостью. Фантазёр. — Умерь свой пыл, ловелас, — плююсь желчью, кряхтя, подымаюсь, равняясь с ним. Хотя, «равняюсь» это сильно сказано, ибо я едва достаю до мужественного подбородка. На колени бы, ублюдка, чтобы отработал мой будущий синяк. Эх, мечты-мечты. Смотрю, мои слова его не особо трогают, так как в следующую секунду он берёт меня под локоть, усадив, как подобает сидеть настоящей даме, при этом с такой гримасой, будто я — умственно отсталая. Этикет — ещё одна мелочь, которой в моей повседневной жизни нет места. — Еще раз тронешь меня, старый хрыч, руки переломаю. — И я переломаю, можешь не сомневаться. Молчишь, отходишь, потирая виски, присаживаешься напротив меня на поверхность блестящего дубового стола. Мне кажется, что ты сейчас материшься так, что мои уши непременно свернулись в трубочку, и это радует моё второе «я» настолько, что ухмылочка сама по себе расплывается. — Слушай сюда. — Твоему презрению нет предела, от него хочется спрятаться за шкаф, притвориться ковром или выбежать в окно но, это не тот уровень, который практикует мой папаша, когда злится. — Я — новый директор этой гимназии. — От этой реплики я закатываю глаза, мысленно давая себе «фейспалм», причём неоднократно. — Серьезно? А я вот думала, что ты — уборщик. — Выводить учителей для меня никогда не создавало особых проблем: стоит только моргнуть в их направлении или раскрыть рот, как они начинают закипать. Это несомненный дар, раздражать старых людей, да так сильно, чтобы наблюдать, как песочек сыпется из ушей. Наблюдаю, как каменное лицо медленно, но верно искажается недобрым оскалом. Теперь его красота меркнет в моих глазах, уступая место грызущему зародышу страха. Кажется, я только что подала этому кретину идею. Остаётся молиться, что у него работают шестерёнки, и он не станет воплощать её с дочерью известного бизнесмена, иначе полетят головы. — Неужели ты думаешь, что я боюсь твоей фамилии? — Его ухмылочка «угадай, кто здесь Бог», подбешивает, реально заставляет задуматься над словами, кинутыми секунду назад. — Я говорил с Геннадием Леонидовичем, узнал много чего интересного о его единственной, «милой» дочери и получил разрешение на полную свободу действий.  Он снова надвигается, опираясь руками о спинку дивана, преграждая любой путь к отступлению, его коленка неожиданно останавливается между моих ног. Это что, новый способ показать, кто тут доминирует, а кто — маленькая испуганная девушка? Вздрагиваю, когда он наклоняется надо мной, неосознанно закидываю голову, чтобы не разорвать зрительный контакт, а он, урод, доволен моей смекалкой. — Всё, что касается персоны Екатерины Романовой — известно мне. — Его дыхание достигается моего носа, скользит по щекам, обжигает губы, мучительно хочется закусить последние, но сдерживаюсь, не дам ему насладиться еще и этим защитным рефлексом. — Всё, — повторяешь, ожесточая взгляд, пытаешься заглянуть в мою душу, не спеши, дорогой, ты задохнешься от моря горечи, которое там плещется. — Любимое блюдо, любимый десерт, цвет, одежда, фильм, место, марка машины, бренд, — перечисляешь, не давая мне шанса усомниться в подлинности твоих слов. — Я даже знаю, какого цвета твоё постельное белье, знаю, кто и когда подарил тебе первый поцелуй, — иронически «добивает» директор, быстро отстраняясь, тем самым, освобождая моё личное пространство от себя. Там, где была его коленка, теперь неприятно холодно, бедра под одеждой покрываются мурашками, и только я знаю об этом. Зло смотрю на него исподлобья, намереваясь всё же сломать парочку конечностей этому всезнающему мужчине. — Так что ты будешь меня слушаться, если не хочешь быть наказана, а ты, — многозначительная пауза в которую вложен недвусмысленный намёк, — поверь мне, не хочешь. Дурдом. Отец изложил этой сволочи мою подноготную, этот олень собирается ею воспользоваться и после этого он мне в открытую говорит, чтобы я не рыпалась и была хорошей девочкой? Да вы издеваетесь. Наверняка директор недооценил меня, а вместе с ним и мой родитель. Наивные особи сильного пола слишком самонадеянны, уж больно горды и несуразно демонстрируют это, будто думают, что это их сила, на самом же деле — слабость. — Как, говорите, вас зовут? — интонационно выделяю «вас», выдавая уважение за сарказм. — Максим Сергеевич, — монотонно отвечает мужчина, чуть склонив голову и наблюдая за мной с лёгким прищуром свинцовых очей. — Максим, — выдыхаю, словно хочу попробовать имя на вкус, — Сергеевич, — быстро добавляю, едва завидев раздражение. — А я — Катрин Геннадьевна. Ненавижу, когда меня называют «Екатерина», но тебе, милый, необязательно про это знать. Встаю, подхватив портфель, теперь — я в роли нападающего. — Не знаю о вас ничего, — полностью имитирую его интонацию, повторяю, упирая ладошки в его сильные плечи, мне повезло, что он сидит, иначе бы пришлось вставать на носочки. — Ни любимого цвета, ни повадок, ни кто и когда одарил вас первым девственным поцелуем. — Мальчик, пусть даже на тебе эта маска безразличия, но всё твоё тело отвечает на мои слова, напрягаясь настолько, что складывается впечатление, будто я облокотилось о камень. — И…  Опасно близко для отношений ученица — директор, слишком, но я повинуюсь своим инстинктам, как делаю всегда, облизываю языком его чувственные губы, сначала контур верхней, а после нижнюю, между делом даже прикусывая, краем глаз замечаю, как сильно ты сжимаешь края стола, до белых костяшек, что ещё сильнее меня раззадоривает. — Не играй с огнём, Макс, потому что то, что знает «отец» — это то, что я позволила ему знать. — Понимаешь? Сказка, миф, пшик и не более. — Для меня правил не писано, не существует рамок и ограничителей, особенно в виде сексуальных мужчин, которые могут согреть мою постель в холодные осенние времена, — на этих словах я целую его и целую так, чтобы вся информация, подаренная мною, дошла до главного мозга, посему сжимаю ткань ширинки с такой силой, чтобы ощутить хоть и не критическое, но достаточное возбуждение. Вот так, мальчик мой, сейчас я пройдусь языком по белоснежному ряду зубов, обласкаю десны, игриво пощекочу небо, не сразу осознавая, какой у тебя восхитительный вкус, а после безжалостно разорву этот контакт, как сделал и ты. — Адьё! — делаю ноги, пока ты не опомнился, пока не увидел, как мелко дрожат пальцы, руки, как покраснели уши, чтобы не оценил насколько губительно влияет маленькая игра на моё тело. Так же быстро выхожу за двери секретарши, только мазнув безразличным взглядом по нарисованному лицу. — Кэт, что случилось? — обеспокоено налетела на меня Филонова, отчего я округляю глаза, ибо самой страшно от того, что произошло. — Блять, что же я наделала? — сама себя спрашиваю. Браво, идиотка! Сколько раз говорила — думай, потом делай, не наоборот, чёрт. — Романова, не пугай меня, — хватаю Тину за руку, таща прочь, не дай Сатана, еще вылетит Максим, чтоб ему пусто было, Сергеевич. — Пошли, по дороге расскажу. — Судя по твоему лицу, это что-то ужасное, — делает вывод моя умная подруга. — Ужасное? Не-е-ет, родная, я только что устроила тотальный пиздец. Кабинет Директора — Светлана Игоревна, — хрипло начинаю я, напрочь забыв, каким становится собственный голос, когда я на взводе. Моя секретарша покрывается видимыми пупырышками из-за этого, не хватает, чтобы она разделась и встала в позу. Мне бы даже не пришлось никуда ехать. — Да, Максим Сергеевич? — с придыханием отвечаешь мне, будто невзначай зацепив и оттянув воротник и без того слишком глубокого выреза. Я бы тебя, дорогая, прямо на этом столе бы раскатал, раздел бы и натянул, так, что твои стоны услышали бы даже в соседней школе, но, к сожалению, я видел твоё обручальное кольцо, которое ты каждое утро прячешь в верхнем ящике. Я ненавижу глупых женщин, которые охотятся за деньгами или красивым телом, но больше них я ненавижу падших женщин типа тебя, Светлана. Ты, естественно, не узнаешь об этом, но со временем поймёшь. — Я отлучусь на сегодня, так что все возможные встречи перенесите на завтра, хорошо? — Мне надо добраться домой, набрать Алёну, а после, снимать напряжение, оставленное этой мелкой дрянью. — Хорошо, будет сделано, — напоследок раздосадованно выдыхаешь, провожая хищным взглядом мою задницу. — Алло. — На том конце раздался женский, довольно приятный голос. — Будь у меня через 15 минут. — Ро-ма-но-ва — виновница этого форсмажора, ты ещё ответишь за свои действия, чёрт, ты будешь сожалеть настолько, просить прощения настолько долго, что задолбаешься. — Какова же, малолетняя сучка! — Выжать из машины всё, что можно, лишь бы в штанах перестало жарить, это пекло, которое воцарилось из-за парочки манипуляций, неимоверно бесит. — Поздравляю, Царёв, ты — педофил! — Хорошо, к такому я был не готов, но теперь, теперь — то, ты узнаешь, с кем затеяла игру в кошки-мышки. Лучше тебе держать свои трусики сильнее, Катрин, лучше двумя руками.