Фиалковый холм

Как практически и каждое утро, это началось с идиотской мелодии моего будильника, установленного на телефоне. В который раз я задумалась о том, чтобы обзавестись отдельным будильником, стоящем на тумбочке, чтобы мой мобильный случайно не пострадал, когда в порыве ненависти за очередную бессонную ночь, я едва сдерживала себя от метания его в стену. Чувствуя невероятную тяжесть в глазах, я едва разлепила их, наслаждаясь первыми лучами солнца, бьющего в окно. Ничего не менялось: лениво вытягивая себя из постели, я приготовила два тоста, один из которых с ореховой пастой, а второй с клубничным джемом; наспех сварила кофе, который очередной раз выкипел на плиту, которую я не могла отмыть уже неделю из-за плотного графика работы; а затем, зажимая в зубах тост, джем с которого капал прямо на пол, попыталась влезть в брюки. Телефон начал разрываться еще с половины девятого, и никого не волновало, что официально мой рабочий день начинался ровно в девять, и ни минутой раньше. «Анна не прислала мне вчерашние статьи, где они?», «Сегодня к двенадцати покажи разворот», «Не забудь про летучку в десять». Ругая благим матом, я вытащила из стойки свой велосипед, быстро крутя педали и очередной раз подумывая о том, что обзавестись машиной было бы неплохо, даже несмотря на то, что офис находится не так уж далеко. — Линдси искала тебя, — сообщила мне секретарша, едва я выскочила из лифта, с единственной мыслью в голове, что отвешу леща Анне, которая не выслала статьи начальству. — Я сообщу ей, что ты пришла. — Еще рабочий день даже не начался! — воскликнула я, глядя на часы и подмечая, что приехала на пять минут раньше. Секретарша лишь пожала плечами, хватая своими тонкими пальчиками телефонную трубку. И вот так всегда. С тех пор, как я уехала из Гальштата прошло несколько месяцев, и, по правде говоря, скучать мне не удавалось. Поняв, что только загрузив себя работой можно отвлечься от мыслей, я вновь вернулась в офис. В неизвестном мне городе, в неизвестной компании. Вливаться было легко, да и из себя можно представлять, что угодно: быть такой, какой тебе никогда не удавалось, но хотелось, и, быть может, было в моем поведении что-то такое, что я жадно переняла у Реджины. Эту деловитость и сдержанность, эту маленькую улыбку благодарности, когда тебя хвалит начальство или подкатывает девушка с соседнего отдела. Анну приставили ко мне совершенно случайно, и почему-то именно она напоминала мне Реджину на той самой вечеринке в Бостоне. Совсем потерянная, хрупкая, будто бы стоит поцеловать ее — и она рассыпется, раскраснеется. Но целовать я ее, конечно, не собиралась. Напротив, держалась от нее подальше, и когда маленькая улыбка сходила с моих губ, я чувствовала, как внутренности сжимаются от недостатка воздуха в моих легких. Я действительно скучала по Реджине. Смертельно скучала. И, по правде говоря, я ненавидела Анну — ее темные короткие волосы, прическу в стиле Матильды из того фильма «Леон», темные смеющиеся глаза. Черт бы побрал Линдси, которая привела девчонку ко мне! Кто вообще придумал эти месячные стажировки? Благо, что Анна вот-вот уйдет, а вот Реджина не забудется еще долго. Удивительно, каким нужно обладать садомазохизмом, чтобы хранить ее маленькую фотографию в бумажнике, и, каждый раз открывая его, думать о том, а думает ли она обо мне?

***

— Ты уверена, что окончательно решила? — спрашивает меня Эмберли, стоя за моей спиной и бессильно наблюдая за тем, как я вытаскиваю свой запылившийся походный рюкзак из-под кровати. Вид у нее такой, будто она вот-вот расплачется, глаза чуть покраснели, а нижняя губа почти дрожит. Но выбора у меня нет, а, может, и никогда не было. Я будто физически ощущаю, как мое сердце пронзают сотни игл, и мне неимоверно хочется сбежать от этого чувства, буквально мешающего мне жить. И мой отъезд — единственный выход из этой ситуации. Но Эмберли не осуждает, еще пятнадцать минут назад она успокаивающе гладила мои руки, поддерживая любое мое решение. Я знаю, что она хочет для меня только лучшего, а я не хочу, чтобы моя чудесная девочка плакала. — Уверена, — бормочу я, оборачиваясь. — Так будет лучше. — Так будет лучше, — вторит она, и подойдя ко мне, присаживается рядом, с интересом рассматривая рюкзак, будто в нем есть что-то интересное. — И что же я буду делать теперь с пустой комнатой? Ее вопрос такой наивный и простой, что я не сдерживаю легкой ухмылки, едва толкая ее плечом в плечо. И где-то глубоко внутри мне стало неимоверно грустно оттого, что квартира рыжеволосой опустеет, и то, что никто не увидит прекрасный вид из этого окна, эту набережную и красивый восход. — Оставь все, как есть, — советую я. — Хотя бы сейчас. Эмберли пожимает плечами и отходит назад, садясь на стул и внимательно наблюдая за мной. — И куда ты поедешь? Снова колесить по Европе? — Не думаю, — выпрямляясь, протягиваю я и думаю над тем, что забрать с собой. — Я вернусь в штаты, а там посмотрим. Я пока не решила, где остановлюсь, но что-нибудь обязательно придумаю. Что-нибудь придумывать по ходу дела — практически мое кредо, сейчас стоило только добраться до Вены, а там, сидя в аэропорту, сообразить о том, в какую часть Америки полететь изначально. Америка огромна — можно колесить между штатами и пытаться понять себя, осмыслить происходящее. Реджина все равно не поехала бы со мной, не бросилась бы во всю эту сентиментальную хрень, побоялась бы ловить попутки и вести машину на огромных трассах. В этом вся Миллс, но я ее не осуждаю. — Ты только не забывай меня, ладно? — едва разборчиво лепечет девчонка, и я вижу, как та жует губы, пытаясь не расплакаться. — Эмбс, брось, — я глажу ее по голове, оставляя все вещи и подходя к ней. — У меня есть фейсбук. Ты же не теряешь со мной связь насовсем. — А мобильный интернет? Я заливаюсь заразительным смехом и крепко прижимаю рыжеволосую к себе, чувствуя как ее руки мгновенно обвивают мою спину. Так хорошо…

***

«Жизнь всегда все расставляет по своим местам», — думается мне в один из рабочих дней, когда я смотрю в окно и наблюдаю за тем, как садится солнце. Так и происходит день за днем, и за все эти месяцы я так и не утратила веры. Чувства к Реджине не угасали, скорее наоборот — обострились до невозможности. Было в моей груди что-то такое, что заставляло меня продолжать верить в справедливость происходившего. Не было ничего необычного. Были самые обычные ужины: я вновь училась готовить так же превосходно, как и Миллс, много экспериментировала с фасолью и говядиной, держа любимый тост в зубах и скучая по свежей выпечке из кафе Реджины. И сколько бы я ни пыталась найти подобное уютное кафе в городе — мои попытки были тщетны. А все потому, что Сиэтл — не Гальштат, он даже отдаленно не напоминает мне о маленьком городке в Австрии, в этом тоже нет ничего необычного. Я жила, как самый обычный человек: несколько часов в день разбирала электронные письма в редакцию, а каждый вечер полчаса тратила на то, чтобы перекинуться с Эмберли парочкой слов. Снова проверить уже личную почту, и, кроме спама, не обнаружить ничего. «Как тебе Сиэтл?», — пишет Эмберли, на что я очередной раз закатываю глаза. «Ты спрашиваешь об этом уже третий месяц». «Может, ты передумала и решила вернуться… Не будь занудой >:(» Эмберли заставляет меня смеяться из-за идиотских смайликов, которые она использует буквально постоянно, и я почему-то кажусь для этого слишком… старомодной, что ли. Но вместе с тем, мое сердце предательски замирает каждый раз, когда она вспоминает о Гальштате, заставляя меня ударяться в воспоминания о том, как хорошо мне жилось в ее комнате. В моей новой квартире ничуть не хуже, вид, конечно, не на уютную набережную, а среднестатистическую проезжую часть, на которой вертится постоянный поток машин, но это ведь не так уж и плохо, верно? «Я не вернусь, ты же знаешь» «Можно подумать, что ты в один день не передумаешь» Эмберли определенно злится, но я могу ее понять, правда могу. Мой отъезд был слишком спонтанным и неожиданным, так, что переварить это оказалось куда сложнее, чем я планировала. «Как там Реджина?», — мне стоило отговорить себя от этого вопроса, но пальцы набрали текст слишком быстро, чтобы успеть передумать. Наверное, это было не к месту. Эмберли не общалась с Реджиной, хотя и могла перекинуться парочкой слов, заходя в ее кафе, и мне бы очень не хотелось заваливать свою подругами вопросами о Миллс, но мы не говорили о ней уже практически два месяца. И я безумно скучала. Я бы никогда не подумала, что такое возможно, ведь когда ты расстаешься с человеком, расстояние лишь идет на руку. Ощущения притупляются, работа перебивает мысли, но с Миллс всегда все было наперекосяк. Ощущение острой нужды в ней не покидало ни на секунду, только наоборот обострялось, заставляя меня чувствовать какую-то рабскую зависимость. Мы не списывались и нарочно не писали друг другу кучу имейлов, которые бы не могли решить нашу ситуацию. Тишина и отстраненность друг от друга — единственное, что помогло бы нам разобраться. И лишь однажды, около полутора месяцев назад, Реджина все-таки написала мне. Она крайне редко бывала на фейсбуке, но в очередной раз появившись там, не кидая мне заявку в друзья, написала: «Я скучаю по тебе». Вот и все. Вот так просто — я скучаю по тебе. И это спустя шесть недель нашей разлуки, но на большее я не рассчитывала. Проклиная себя за свою слабость, я не выдержала, печатая такой же короткий ответ: «Я тоже скучаю по тебе, Реджина». «Наверное, в порядке. Последний раз я видела ее около недели назад, когда заходила в кафе. Ты не писала ей?», — звуковое сообщение отвлекло меня от мыслей, заставив вновь потупиться в ноутбук. «Нет. Это ни к чему» «Может быть, но ты не должна переживать в любом случае. Все так, как должно быть, просто помни об этом, Эмма», — это сообщение Эмберли заставило меня легонько улыбнуться. «Я знаю. Ты чудесна! :) Ладно, мне нужно идти приготовить себе ужин, хорошего дня!» «Проваливай ;)»

***

Ужин подгорал, и я чувствовала себя неимоверно рассеянной, вновь возвращаясь мыслями в Гальштат и в те дни, когда нам с Реджиной было хорошо. Но как бы там ни было, после переезда в Сиэтл все словно встало на свои места, и после долгих размышлений над ситуацией, я, наконец, признала, что все так, как должно быть. Только в Сиэтле я осознала, что не имела никакого права давить на Миллс со своим маниакальным желанием сбежать, я не имела никакого права ставить ее перед выбором. Все это было неправильно, и теперь, находясь совершенно далеко от нее, по прошествии нескольких месяцев, мне безумно хотелось извиниться. Конечно, мое желание быть с Реджиной никуда не испарилось, я все еще много думала о том, как мы могли бы жить в моей новой небольшой квартирке, и понравился бы Реджине лофт или нет, что бы она поменяла, а что оставила как есть. Но, так или иначе, ко мне, наконец, пришло то самое понимание о важности чужого счастья. Все, что я хотела — это то, чтобы Реджина, моя Реджина, была счастлива, и если ее счастье заключается в спокойном браке, с принятием этой «привычки», нежели любви — то так тому и быть. Глядя на накрывающий город вечер, я думала о том, что в разумных решениях Миллс было гораздо больше мудрости, чем в моем ребяческом: «Давай сбежим?». И как бы тяжело мне не было это признавать, но лучше переболеть и пересилить свои чувства к кому-то, чем сделать этого человека несчастным и жалеющим о чем-либо. Я просто хотела, чтобы это было решение Реджины, а не мое вынужденное попрошайство уехать. — Линдси, слушай, это ты принимала ее на стажировку, а не я, — возмутилась я, когда начальница вновь пыталась скинуть на меня всю ответственность за стажера. Никто не виноват в том, что руки у Анны растут совершенно не из того места, из которого требовалось бы. — Я в курсе ее косяков, но кто виноват в том, что она не может запомнить то, что я говорю ей изо дня в день? Ты видела, что я отчитывала ее на прошлой неделе, и… — ругаясь про себя за вновь подгорающую еду, я поспешила к двери, надеясь на то, что посылка пришла на день раньше ожидаемого. — Нет, слушай, я все понимаю… просто… Ты можешь подождать секунду? Распахнув дверь, я почувствовала, как телефон медленно выскальзывает из-под моего уха, а все тело обдает жаром. — Я перезвоню тебе, ладно? — и не дожидаясь ответа, положила трубку. На какой-то момент мне показалось, что я перестала дышать, а сердце остановило свой пульс. Перед глазами будто бы все поплыло, и вообще было такое состояние, словно все это был смутный сон, а сейчас начиналась та самая минута перед пробуждением. Но я отчаянно не хочу просыпаться. — Фу, ну и горелым же у тебя воняет, — заявила Реджина, делая решительный шаг в квартиру.

***

Я пришла к ней рано утром, когда Фрэнка уже не было дома, а Реджина возилась с чем-то на заднем дворе. В это время многие занимались огородом, поэтому, я бы не была удивлена, если бы она занималась именно этим. Впустив меня к себе, она тут же проскользнула на кухню, немедленно ставя чайник и собираясь угостить меня утренним чаем с чем-нибудь вкусным. Зная, что это, вероятно, последний наш разговор, в моем сердце неприятно заныло, а на грудной клетке стало тяжело. — Я пришла попрощаться, — решив не ходить вокруг да около, выпалила я, что Реджина едва не выронила корзинку с фруктами, которую несла к столу. Она тут же подняла голову, метнув вопросительный взгляд в мою сторону и явно не понимая, что это значит. Вряд ли Миллс была готова к подобному радикальному решению от меня, но, думаю, подозревала о том, что рано или поздно все именно этим и кончится. Ведь какой идиот мог позволить продолжаться этому? Я не идиотка. — Что ты имеешь в виду? — переспросила она, словно не понимая смысл сказанных мною слов. — Я имею в виду, что я уезжаю. Я пришла попрощаться с тобой. Она тут же присела на стул и долгое время в этой неловкой тишине смотрела на меня. Я видела, что она хочет что-то сказать, но мое заявление будто бы лишило ее любых слов, которые она могла бы озвучить. Реджина смотрела на меня с таким чувством любви и жалости, что мне вновь захотелось расплакаться и поклясться ей в том, что я совершенно не хочу этого. Я не хочу уезжать, бросая ее здесь на произвол судьбы, я не хочу уезжать от нее, я не хочу видеть ее такой. — Зачем ты уезжаешь? Было видно, что она могла бы задать кучу других вопросов, типа: «Куда ты поедешь?», «А как же я?», или, в конце концов, попросить меня остаться. Но Реджина сидела в полном замешательстве, сминая свои колени и нервно покачиваясь на стуле. — Ты прекрасно знаешь, что я больше не могу… — сглатывая ком в горле, призналась я. — Я не могу выносить все то, что происходит. Я честно говорю тебе о том, что хочу быть с тобой, но, Реджина, я больше не могу выносить то, что каждый раз ты уходишь от меня к мужу, поэтому, мне лучше уехать… Реджина заколебалась, и, вероятно чувствуя подступающую истерику, несмело протянула: — Но я не хочу, чтобы ты уезжала… Присев перед ней на колени, я аккуратно обхватила ее лицо. Меня терзали тысяча сомнений, но где-то глубоко внутри, я все же была уверена в правильности своего решения. С таким было нелегко смириться, но, по крайней мере, у нас у обеих было время подумать. — Я тоже не хочу уезжать, но так будет лучше для нас обеих. Я даю тебе полную свободу, и я всегда буду ждать тебя. Ты считаешь, что наши чувства это лишь проявление временной страсти, и если ты передумаешь, я буду ждать тебя в любое время, Реджина, — мягко поглаживая ее кожу руками, мне смертельно не хотелось покидать ее. — Если ты будешь уверена в своих чувствах ко мне, просто приезжай, хорошо? Тогда, когда захочешь. Глаза брюнетки покраснели и наполнились слезами, когда я неожиданно встала, выпрямляясь в спине. Она тут же подорвалась с места, оказываясь со мной наравне. И чем больше я видела Реджину такой, тем больней мне становилось на душе, и я бы не удивилась, если бы Миллс чувствовала себя преданной в этот момент, я бы не удивилась, если бы она чувствовала себя разбитой, но то, что я меньше всего ожидала услышать, она произнесла едва слышно: — Ты нравишься мне, очень нравишься, Эмма. Я просто боюсь… — Я знаю, Реджина, — перебирая ее волосы, шепотом ответила я, боясь спугнуть интимный для нас обеих момент. — Поэтому, я и делаю это. — Не уезжай, — умоляюще протянула она, с силой сжимая в руках мою легкую куртку. — Пожалуйста, просто не уезжай. Что ты хочешь, чтобы я сделала, чтобы ты осталась? Мое тело лихорадочно дрожало в ее объятиях, и, клянусь Богом, еще никогда я не чувствовала себя подобным образом. Сдавливая женщину в тисках, я ткнулась губами в ее висок, ощущая, как ее тело так же дрожит, как и мое. Нужно было уходить, пока наше прощание не затянулось, окончательно побуждая меня остаться. — Я хочу, чтобы ты подумала, — делая шаг назад, ответила я. — У тебя будет на это столько времени, сколько тебе понадобится…

***

— Реджина, что ты тут делаешь? — так и застряв на пороге, ошарашено спросила я. Миллс широко улыбнулась и, сделав шаг вперед, несмело обняла меня за шею, прижимая ближе. Мои руки на какое-то время безвольно повисли вдоль тела, но стоило запаху Реджины ударить мне в нос, напоминая о чем-то забытом и родном, как пальцы медленно потянулись к ее талии. — Ты же сказала, что будешь ждать меня, — мягко произнесла она, отстраняясь, и на какую-то секунду страх мелькнул в ее глазах. — Или я не вовремя? — Нет, что ты! — тут же забормотала я, все еще не веря своим глазам. — Я просто… я не знала… Я думала, ты предупредишь… Это все так неожиданно. В смятении глядя то на нее, то на ее чемодан, я даже не знала, как себя вести. Мои щеки пылали в смущении, а в грудной клетке будто бы билась птичка, переполненная счастьем. — Где ты взяла мой адрес? — спросила Реджину я, приглашая на кухню и пытаясь что-то сообразить с ужином. — Эмберли подсказала. — Ну конечно, Эмберли, — вслух рассудила я, шлепнув себя по лбу. — У меня есть немного пасты и салат, я надеюсь… Черт, Реджина, я не могу поверить, что ты действительно здесь! Обернувшись, я вновь посмотрела на женщину. Все осталось как и прежде: темные волосы, собранные в аккуратный хвост, светлая рубашка с каким-то неприметным рисунком, высокие штаны. И Реджина… Реджина все так же смотрела на меня с этой маленькой улыбкой, с этой нежностью в глазах, будто бы не было трех месяцев разлуки, будто не было Гальштата и всей этой драмы. Мои руки отчаянно дрожали, и когда я накрыла нам на стол, есть мне практически не хотелось. Сев рядом с брюнеткой, я провела рукой по ее щеке, все такой же мягкой и шелковистой, задела пальцем ее шрам над губой, а затем, не говоря ни слова, припала к ней в поцелуе. И, Господи, как это было невероятно — вновь ощущать вкус ее губ, ее сбившееся дыхание и успокаивающие поглаживания сзади шеи. — Я скучала по тебе, — призналась она, отрываясь от меня. — Я знаю, что ты ждешь от меня рассказа обо всем, но, честно говоря, я страшно хочу есть… Я рассмеялась, вновь коротко целуя ее и отодвигаясь на стуле подальше. Пока мы ужинали, я рассказывала Реджине о своей жизни: о том, как нашла этот чудный лофт, который она, кстати, оценила, о новой работе и никудышном стажере, о скромном велосипеде и желании купить машину. Я старалась не говорить ей о том, как ежедневно скучала по ней, умирая от желания увидеть ее, я не говорила о планах о нашем совместном будущем, и ничего о том, что могла бы хоть как-то смутить Миллс. И только после того, как с ужином было покончено, и я ощутила реальность происходящего, с моих губ все же сорвался вопрос. — И что теперь мы будем делать? Реджина вытерла салфеткой рот и испытывающе посмотрела на меня. — Давай просто не будем спешить? Я здесь, и я с тобой, но мы не будем торопить никакие события, — проронила она, не прерывая зрительный контакт. — Я развелась с Фрэнком, потому что последние полгода обманывала себя тем, что чувствую к нему. Я знала, что между нами не было любви, а было лишь это удобство, и последние месяцы, я будто бы старалась пересилить себя, заставив что-то чувствовать к нему, но после того, как ты уехала, я поняла, что чувствую себя несчастной. С Фрэнком было хорошо, он неплохой человек, но я осознала, что одного комфорта мне мало, и я просто хочу, чтобы я была переполнена этим чувством, как сейчас, с тобой… — А я хочу наслаждаться каждым моментом с тобой, — протянула я, переполненная таким воодушевлением, что мне тотчас хотелось закружить Реджину посреди моей квартиры. Мы смотрели друг на друга так, словно видели впервые и свято верили в любовь с первого взгляда. Наверное, это и было истинным началом этой истории. Уже на закате дня, когда Эмма готовила постель для сна, Реджина вышла из душа, тщательно исследуя небольшой лофт и подмечая в нем всякие детали: фотография Гальштата висела на стене в гостиной, на кухне стояла корзинка с выпечкой, а в самом углу комнаты пылился походный рюкзак, чему Миллс улыбалась больше всего. И проходя мимо рабочего места Эммы, Реджина вдруг заглянула в ее открытый ноутбук, оставленного на столе и притягивающего внимание. Зная, что, возможно, она поступает неправильно, брюнетка не могла противиться своему интересу, и застыв у ноутбука, пробежалась глазами по открытому документу, вверху которого гордо было набрано «Фиалковый Холм. Теперь я знаю, с чего начну эту книгу…».