Фиалковый холм

В наушниках играло что-то скучное и попсовое, пока я сидела на своей кровати, сложив ноги по-турецки и вглядываясь в окно, про себя благодаря Эмберли за такой чудесный вид. «Что ты знаешь о любви», — пелось в той песне, и я тщетно пыталась найти ответ на этот вопрос, над которым никогда не думала. Я имела привычку наблюдать за людьми: за тем, как они дарят друг другу подарки, жарко целуют друг друга в губы, ссорятся, дерутся, плачут на глазах друг друга, я видела, как протекают чужие взаимоотношения, и все это казалось мне куда проще. Проще придумать историю для двух людей, которых ты совершенно не знаешь, чем разобраться в собственных чувствах, что казалось мне практически невозможным. Уже прошла неделя с нашего последнего серьезного разговора с Реджиной, и с того времени ничего не менялось. Между всеми нашими словами в бессмысленных диалогах я чувствовала какую-то сквозящую безнадежность, будто бы и она, и я — мы обе — знали о том, что ничего из этого не выйдет, но никто из нас не смел прервать это первым. Реджина была слаба, а я — глупа, я повторяла себе это из раза в раз, невольно касаясь ее руки, незаметно ведя ладонью по пояснице, нарочно поправляя ее и так идеально уложенные волосы. У Реджины не хватало силы воли, чтобы остановить меня — схватить за руки и попросить уехать, а я так и оставалась глупой овцой, свято верующей в то, что, быть может, все еще наладится. Может, Реджина передумает, увидит огонек надежды, признает, что между нами есть та самая искра, которая вполне может превратиться в настоящий огонь. — Ты сводишь меня с ума, — сказала она мне между нашими разговорами о том, что нужно переставить смены Адель. — Ты сводишь меня с ума, Эмма, это превращается в какое-то сумасшествие. И вот — привычный взгляд, наполненный страстью и жалостью — к самой себе или ко мне? Мы говорили об Адель, но все эти маленькие, незначительные прикосновения, казавшиеся случайными, заводили не хуже целенаправленных прелюдий, и я видела эту реакцию Миллс. То, как вспыхивают ее щеки, как, едва прикоснувшись, учащается дыхание, и то, что она пытается сказать мне — уже не имеет никакой логической цепочки. «Ты сводишь меня с ума», — по крайней мере, честно. Я не знаю, о чем думает Реджина, не знаю, что хочет сделать и что хочет сказать, но мои руки нервно комкают фартук, сложенный на коленях. Это действительно какое-то сумасшествие. В горле мгновенно пересыхает, а внизу живота становится приятно тепло. Ты тоже сводишь меня с ума, Реджина. — Весь сегодняшний день я думала о том, как сильно хочу тебя поцеловать. — Не говори мне об этом, — практически умоляет она, закусывая губу и отворачиваясь. И дышать становится все труднее, как будто грудная клетка сжалась до размера кулака. Вокруг все кажется слишком тихим, а дыхание Миллс, наоборот, слишком шумным. Слишком интимным в этот момент. Конечно, все не могло продолжаться в подобном русле постоянно, но пока у нас была хоть какая-то возможность использовать эти слабости — я не хотела от этого отказываться. Так глупо. — Я хочу целовать тебя постоянно, — моя кисть легонько коснулась ее руки, мягко ведя кончиками пальцев к локтю и выше, чувствуя, как волоски взбудоражено приподнимаются, а кожа покрывается мурашками. — Чувствовать, как ты вот так дрожишь. Поддавшись чуть ближе, я оставила легкий поцелуй на ее щеке, внимательно следя за реакцией Миллс. Ее рука почти тут же накрыла мою, когда я, не встречая сопротивления, мягко коснулась ее скулы, а затем потянулась к ушку. — Эмма, нас могут увидеть. И правда, сидя в подсобке, которая даже не запиралась, шанс быть раскрытыми — куда больше, но разве игра не стоит свеч? Нагло обхватив мочку ее уха, я легонько сжала ее зубами, слыша, как резко и шумно вздыхает Реджина, сильнее впиваясь пальцами в мою руку. — А ты не шуми, — шепчу я и едва шевелю рукой, накрывая ее колено и медленно ведя вверх. — Мне так хотелось прикоснуться к тебе… И Реджина реагирует. Все ее тело напрягается, дрожит в агонии, и осознание того, что это из-за меня — сводит с ума. Мои губы в секунду накрывают ее, чувствуя, как нетерпеливо ее язык пробирается мне в рот, и Реджина, наконец, сдавленно и расслабленно стонет. Словно после длительной засухи тебе перепадает стакан воды, от которого ты не в силах оторваться. Ее пальцы лихорадочно скользят по моей рубашке, не зная, за какую часть зацепиться, и тянут, тянут ближе к себе, что не хватает воздуха в легких. Кто-то шумит за дверью. — Черт! — шипит Реджина, мгновенно отпрянув от меня и рефлекторно приводя себя в порядок. — Нам нужно разойтись, Эмма, пока мы не наделали ничего плохого. — Но мы уже, — я закусываю губу и даже не стесняюсь наблюдать за тем, как вспыхивают щеки брюнетки. — И, кажется, тебе понравилось ничуть не меньше, чем мне… «И правда ведь понравилось», — думается мне той же ночью, когда тело призывно ноет без прикосновений Миллс. Между бедер все тянет, почти болезненно ощущается желание, пока Реджина проводит свои вечера на другом конце города. И мне обидно, до одурения обидно, что все вот так происходит. Эмберли несколько раз сочувственно вздыхала за нашим совместным ужином, а затем посоветовала мне оставить все так, как есть, и, честно говоря, это не самый лучший совет, который я когда-либо слышала. Но взгляд рыжеволосой был полон решимости и какой-то опытности, словно пытался сказать: «Я знаю, о чем говорю, Эмма», и мне не оставалось ничего другого, как смиренно поджать плечи, отводя свой взгляд — совершенно неопытный в таких делах. И каждый раз, когда я встречалась с этим взглядом Эмберли, мне почему-то становилось не по себе. Возможно, проблема заключалась лишь в том, что я наотрез отказалась воспринимать реальность такой, какой она была — суровой и, возможно, безнадежной. Возможно, безнадежно-влюбленные глаза Реджины — это ничто иное, как сочувствие за то, что я влюбленная идиотка. Влюбленным идиоткам вообще вполне себе привычно придумывать все эти взгляды, двусмысленные фразы, намеки в их сторону, им, мазохисткам, нравится придумывать идеальное будущее для себя и их второй половинки. Но стоит понять всю суть вещей, разбиваясь о знающие взгляды, такие как у Эмберли, и все становится по своим местам. Наверное. Я увидела Реджину совершенно случайно, пока в единственный выходной бродила по городу и несколькими часами позже обещала встретиться с Эмберли, чтобы вместе сходить в храм, посещение которого стало уже нашей небольшой традицией. Солнце светило так ярко в тот день, что Миллс даже надела на себя очки, становясь совершенно очаровательной. В легком пальто, расстегнутым на все пуговицы, она довольно бодро шла по дороге, размахивая несколькими цветами подсолнуха. И глядя на Реджину, наблюдая за ее походкой, я чувствовала себя так, словно собираюсь переродиться. Все в ней было идеально. Эта естественность и красота, и ее природный шарм — все это пленило меня, и будь у Эмберли хоть в тысячу раз убедительней взгляд, я бы не смогла остановиться. Резко развернувшись, я проскользнула мимо домов, так, что оказалась прямо позади Реджины, уже бодро нагоняя ее и какое-то время просто наблюдая за тем, как грациозно она рассекает улицы. — Куда-то торопитесь? — галантно поинтересовалась я, наконец, перестав скрываться и идя вровень с брюнеткой. — Эмма! — внезапно дернулась она, сделав инстинктивно шаг назад и сняв очки. — Ты меня напугала. Что ты здесь делаешь? — Воздухом дышу, женщин соблазняю. Глупо заулыбавшись, я осторожно взяла ее под руку, наблюдая за реакцией. Реджина не противилась, даже усмехнулась мне в ответ, продолжая идти ровным шагом. — И как успехи? — поинтересовалась она, лукаво приподнимая бровь. — Зависит от того, спешишь ли ты куда-то? — Прогуливаюсь из цветочного магазина, — пояснила Миллс, кинув взгляд на цветы. — Решила разнообразить декор. — Чудесно, я как раз знаю, как нам срезать путь… Но только было Реджина хотела возразить, как в какой-то момент передумала, позволяя мне резко свернуть с дороги, утаскивая нас в сторону узенькой тропинки, ведущей вверх к ряду домов. На возвышениях людей практически не бывало, да и места гулять там никогда не было. Дома соединялись узкими дорожками, и места было ровно столько, сколько нужно для одного человека, чтобы спуститься в город или подняться к нужному дому. Это было удобно. Удобно с той точки зрения, что свернув с центральных улиц и поднявшись чуть выше уровня города, я провела Реджину к старому дому, в котором, я вообще не уверена, жил ли кто-то, но дом был удачно скрыт за распустившимися деревьями и густыми кустарниками с неизвестными мне цветами. И как же мне повезло — заставить Реджину зайти меж двумя домами, в совсем узкое пространство, закрывающееся по бокам обильной листвой. — Ну и что ты задумала? — засмеялась Миллс, и лукавые нотки в ее глазах заставили мое сердце волнительно подпрыгнуть. — Что-то занимательное, — пробормотала я, впечатывая женщину в деревянные стены дома. — У меня есть несколько свободных часов, а я не видела тебя два дня. — Какая жалость, — эта маленькая ухмылка на ее лице сводила меня с ума, что я не удержалась от легкого поцелуя в ее подбородок, чтобы Реджина заулыбалась шире. — Ты не звонила мне, — короткие поцелуи вдоль челюсти плавно переползли на шею, там, где истерично билась венка. — И не писала. Совсем не думала обо мне? Неожиданно обхватив меня свободной рукой за затылок, Реджина тут же притянула меня для поцелуя, выбивая последний воздух из легких. Ее настроение могло меняться каждую секунду, но страсть, которую она дарила мне, не могла не радовать меня. Ее зубы осторожно захватили мою нижнюю губу и чуть потянули на себя, в то время пока мои руки беспорядочно скользили по ее одежде, ища контакт с обнаженной кожей. Реджина казалась мне огнем, в то время как я была бензином, и в те моменты, когда мы встречались — происходило что-то безумное. Поцелуи становились все лихорадочней, дыхание тяжелей, но последней каплей стал звук тихого падения ее цветов на землю, после чего она обхватила меня за талию, настойчивей притягивая к себе. — Может, я, напротив, думала о тебе слишком много… Этого было достаточно, чтобы завести меня еще больше, и осознавая свою зависимость от этой женщины, я молча прильнула к ней снова, жадно покусывая и посасывая ее губы и чувствуя, как Реджина выгибается мне навстречу. Быть застуканным посреди белого дня — перспектива, конечно, так себе, но оторваться от брюнетки уже не было реальным. Грубо сжимая в ладони ее грудь, я упивалась тихими стонами, срывающиеся с ее рта. То, как она смотрела на меня из-под полуприкрытых ресниц, было поистине сексуальным. То, как она призывно прижималась ко мне бедрами, развратным, и в тот момент, когда моя рука бесстыдно скользила под ее юбку, я не думала ни о чем, кроме того, как хорошо мне сейчас. В какой-то момент мы обе уловили чьи-то голоса неподалеку, и страх быть пойманными закрался в самую душу и в то же время обострил все чувства, заставив желать Миллс еще больше. Безмолвно положив палец на ее губы и призывая к тишине, я плавно продолжила толкаться в ней двумя пальцами, чуть сгибая их, то набирая, то замедляя темп. Внутри Реджины было неимоверно горячо и тесно, так хорошо, что я действительно боялась за то, что просто могу рухнуть от переполняющих меня эмоций. Сердце колотилось так быстро, когда голоса оказались совсем рядом, но здравый разум подсказывал мне, что никто не может свернуть в это маленькое узкое местечко между домами, поэтому, я не останавливалась. Реджина же инстинктивно схватила меня за руку, всем своим видом показывая, что нужно остановиться. — Будь тихой, — одними губами произнесла я, глядя в ее лицо. — Нас никто не увидит… И будь проклята в тот момент идея, когда я чуть поколебавшись, опустилась коленями на мягкий газон, настойчивей задирая юбку брюнетки. — Эмма, это уже слишком, не надо… — попыталась запротестовать она, хватаясь за мои плечи. — Тшшш… Игриво схватив зубами за внутреннюю сторону бедра, я заставила ее замолчать. Перед глазами только сантиметр за сантиметром оголялись ее прекрасные ноги, а запах ее возбуждения уже закрадывался в нос. Волнительно сглотнув, я медленно провела языком поверх ее нижнего белья, едва сдерживая себя в порыве не застонать. Прижавшись плотнее и вновь повторив движение, я почувствовала, как бедра Реджины уже дрожат, а подняв на нее взгляд, обнаружила, как она закрывает рот собственной рукой. — Хочешь, чтобы я остановилась? — тихо пробормотала я, и Миллс тут же отрицательно закачала головой, чуть шире расставляя ноги. Решив, что подобные эксперименты с сексом не стоит растягивать, я тут же отодвинула в сторону ткань ее трусиков, обхватывая ртом разбухший бугорок и ощущая, как мой подбородок липнет к ее возбуждению. Чувствовать, как вся она дрожит — бесценно, как сжимает в руке мои волосы и заставляет прижаться ближе — бесценно, и сам факт, что передо мной Реджина, а не какая-либо другая женщина — бесценно. И достигая самого пика блаженства, она вдруг замирает. Стискивает мое плечо, заставляя отстраниться. В тот момент я уверена, что нет ничего прекрасней, чем видеть блаженство в глазах твоей любимой. — Цветы не забудь.

***

Мы лежали на моей постели и долго обнимались. Поглаживая бархатистую кожу Реджины, мне так смертельно не хотелось ее отпускать, но темнота уже опускалась на город, а значит, ей нужно идти. Ей всегда нужно уходить, и не было ни единственной ночи, когда бы Миллс могла остаться. Эмберли, безусловно, знала о пребывании Реджины в ее доме: то Реджина умудрилась оставить помаду в их ванной, то потеряла чулок, но рыжеволосая никогда не заводила тему об этом. Я чувствовала, что ничего не смогу ответить на упрек Эмберли, на ее молчаливое осуждение, и она была права. Я по-прежнему, фактически, встречалась с Питером, а Реджина каждый вечер возвращалась домой к Фрэнку, и это было самым отвратительным во всей ситуации. И тогда, лежа в постели с Реджиной и чувствуя накрывающее меня безрассудство, я возбужденно воскликнула: — Давай сбежим? — вот так по-детски наивно, но питая хоть какую-то надежду. — Давай просто сбежим, Реджина? — Ты сошла с ума! — к моему удивлению, на ее лице не было ни намека на насмешку, она восприняла это предложение вполне серьезно, и ужас тут же охватил ее лицо, что исказилось в непонимании. — Мы не можем просто взять и сбежать! — Можем, — запротестовала я, сильнее обвивая ее плечи и притягивая к себе. — Соберем чемоданы и ночью сбежим, пока все будут спать. И тогда она захохотала. Так грустно и болезненно для меня, что моя грудная клетка сжалась, а хватка ослабла. Она ведь все равно уйдет к Фрэнку, оставит постель теплой, а меня одну. — И куда мы поедем, Эмма? Будем колесить по Европе, пока у нас не закончатся деньги? — Мы что-нибудь придумаем… — Вот именно, Эмма, мы что-нибудь придумаем, — внезапно раздражается Реджина, лениво отстраняясь от меня. — У тебя всегда все так просто, захотел — сбежал, не знаешь, что будет завтра — придумаешь, но так не бывает… Ты рассуждаешь, как подросток, которому не сидится на месте. — Мы говорили об этом миллион раз. Проглатывая обиду, я тщательно пыталась контролировать поступающие к глазам слезы. Все слова Реджины резали по сердцу, заставляя терять последние ниточки надежды. Каждый раз, когда я видела, как она смотрит на меня, чувствуя, как она прикасается ко мне, я вновь начинала верить в эту сказку со счастливым концом, но стоило нам говорить о реально происходящих вещах, как Реджина тут же становилась категоричной. Она ясно давала мне понять, что ничего хорошего из этого не выйдет. — Я хочу знать, что ты чувствуешь ко мне, — уверенно обхватив пальцами ее щеку, я заставила брюнетку взглянуть на себя. — Реджина! Реджина не отвечает. Долго смотрит на меня, исследует глазами лицо и ничего не говорит. Не знаю, сколько мы провели в таком положении времени, но что-то внутри меня словно оборвалось, где-то под ребрами неприятно потянуло, и воздух, казалось, стал тяжелей. Я не могла поверить в то, что Миллс действительно делает это со мной — вот так просто игнорирует вопрос, совершенно никак не реагируя. «Не любит», — думается мне, но в этот же момент Реджина растерянно опускает свой взгляд, тяжело вздыхая. — Это не имеет значения, — жует губу она. — Я все равно не смогу сбежать. — Это единственное, что имеет значение, Реджина! — вновь хватаясь за ее плечи, я пытаюсь донести брюнетке то, что волнует меня больше всего. Только ее чувства. Только они решают, есть ли у нас на самом деле шанс. Но Реджина так и не отвечает.

***

Пока я жила в Гальштате, жизнь плыла мимо меня. Я сидела на холме, на котором россыпью зацветали фиалки, ветер бил мне в лицо, а солнце слепило глаза, и, казалось, именно здесь я должна была чувствовать себя самой свободной и счастливой, но внутри так и осталось состояние надломленности. Не было ни дня, когда бы я не думала о происходящем между мной и Реджиной, и, как мне думалось, не было ни единой попытки разрешить эту ситуацию. Эмберли всегда говорила мне поступать так, как велит сердце, и сейчас сердце велело мне дать Реджине свободу. Так было бы правильней. Я не имела никакого права умолять ее уехать со мной, бросив все. Я не имела никакого права злиться на нее за то, что каждую ночь она вновь и вновь уходила к Фрэнку, ведь все мои отношения с Питером закачивались точно так же. Мы врали всем вокруг, и этому должен был прийти конец. Рано или поздно кто-то из нас бы не выдержал, сказав ту заветную фразу: «Я больше так не могу». Каждый раз, видя как Реджина уходит из моего дома, как тускнеет взгляд ее карих глаз и с каким сожалением она смотрит на меня — все это разбивало мое сердце. Я видела, как мечется Миллс, стараясь не делать мне больно, но и не позволяя взлететь к небесам и надумать идеальную сказку для нас двоих. Жизнь иногда бывает слишком жестока и хладнокровна к подобным историям, и, как бы нам ни было больно, стоит признать, что иногда следует отступить. Так или иначе, сидя все на той же лавочке на холме, я знала, что поступаю безрассудно, все еще встречаясь с Питером и пытаясь получить сразу двоих. Но так не бывает. Чаще всего ты остаешься просто ни с чем. В груди неимоверно болело из-за собственной трусости признать тот факт, что нам с Питером лучше расстаться, но я старательно откладывала этот момент для какого-то лучшего дня. Но так не бывает тоже. Не найдется лучшего дня, чем сегодня — сейчас. Уж лучше мы разойдемся по-мирному, чем он застанет меня и Реджину в весьма компрометирующей позе где-нибудь в кладовой. Время приближалось к позднему вечеру, когда я все-таки решила пойти к Питеру, несмотря на внутренние сомнения и страх. Я не имела ни малейшего понятия о том, чем кончится этот разговор, но, по крайней мере, рассчитывала, что мы обойдемся без битья посуды и истеричных обвинений в адрес друг друга. Мужчина открыл мне дверь практически сразу, на ходу застегивая свою рубашку и извиняясь за свой внешний вид, будто бы каким-либо образом мог смутить меня происходящим. В его доме по-прежнему пахло чем-то терпким, словно вино, и этот запах отчего-то казался мне таким родным, что я совершенно не представляла себе, как добровольно могу отказаться от него. Мягко наклонившись к моим губам, Питер оставил на них легкий поцелуй, приглашая меня пройти внутрь. — Что-то случилось? Мое сердце с грохотом забилось о грудную клетку, а дыхание перехватило, стоило осознать, какой разговор нам предстоит. В моей жизни не было подобных ситуаций, и честно говоря, я понятия не имела, с чего стоит начать. Что стоило сказать Питеру? «Извини, но я трахаю твою сестру».= Или мягче: «Извини, но твоя сестра сводит меня с ума, поэтому я не могу быть с тобой» Или: «Эмберли посмотрела наши натальные карты и сделала вывод, что мы не подходим друг другу» Или: «Слушай, нам хорошо вместе, но это приелось» Замявшись у порога на какое-то время, я несмело шагнула к дивану, усаживаясь на самый край. Я чувствовала, как дрожат мои руки, как в голове все начинает шуметь, и из-за нервозности я не могу выдавить и слова. Это было непросто — взять и разбить сердце человеку, который смотрел на тебя таким образом. Может, именно в этот момент я как никогда понимала Реджину, которая просто не могла взять и уехать из Гальштата, оставив здесь мужа и брата. Видимо, на какую-то секунду уловив дрожание моих пальцев, Питер настороженно присел напротив меня, нежно забирая мои ладони в свои. — Эмма, что происходит? В его голосе было столько заботы и искренней встревоженности, что я моментально почувствовала, как слезы подкатили к моим глазам, а в горле неприятно зачесалось. Я оказалась неготовой к этому разговору, однако пути назад уже не было. — Мы должны поговорить, — дрожащим от страха голосом пролепетала я, ощущая, будто вот-вот грохнусь в обморок. — Это я уже понял, — кивнул тот, не выпуская моих рук, — о чем нам нужно поговорить? Вдохнув поглубже воздуха в легкие, я отвела взгляд, не в силах выдержать этой пытки. — Я несчастлива, Питер. Казалось, что тогда это были самые необходимые слова в сложившейся ситуации. Иначе, как можно было описать мое состояние? Я чувствовала, как дрожит мой подбородок и как глаза еще больше наполняются слезами, но в моей голове внутренний голос подсказывал о том, что я делаю все правильно. Все так, как должно быть. — Ты замечательный человек и потрясающий парень, но понимаешь… вот здесь, — указывая на свою грудную клетку, произнесла я, — я чувствую, что обманываю тебя. Я обманываю себя в первую очередь, стараясь почувствовать то, что чувствовала бы любая девушка, которой дарят столько заботы и любви. И мне, я клянусь Богом, мне больше невыносимо находиться с тобой и обманывать тебя… Питер сидел в полнейшем замешательстве, глядя будто бы через меня и явно не понимая, что побудило меня начать этот разговор. Ведь все было хорошо. У нас все действительно было прекрасно, если бы только не маленькое недоразумение в виде его сестры. — Ты… О боже, я знаю, как ужасно и избито это прозвучит, но ты заслуживаешь себе лучшую девушку. Я просто не для тебя. Я благодарю судьбу за то, что встретила такого удивительного человека, как ты, но я больше не чувствую той эйфории, которая была раньше, и как бы тяжело мне не было это признавать, но я знаю, что я не люблю тебя, — закусив губу, я позволила слезам скатиться по щекам, ясно осознавая, что разбиваю сердце человеку, которым дорожу. — Я не хочу врать тебе или оставлять в непонимании насчет произошедшего, понимаешь? Я ценю все то, что ты делал и делаешь для меня, но просто… Просто мы могли бы остаться друзьями или… Черт, я не думала, что это будет так неловко… Казалось, громко тикали стрелки часов на его руке, громко сопела кошка, устроившись в ногах. Все казалось невыносимо громким в этой угнетающей тишине. Питер не реагировал — он смотрел на меня, словно видит впервые, и ничего не говорил. Я чувствовала себя ужасно, но в глубине души понимала, что так было правильно. Неизвестно сколько мы просидели в таком вот положении, пока мужчина вдруг не зашевелился, выпуская мои ладони из рук. — Я сделал что-то не так? — пусто произнес он, заставив меня вновь виновато поджать губы. — Нет, Питер, Богом клянусь, нет! — Я… Я, честно сказать, не знаю, что тебе ответить, — он неуклюже заерзал, небрежно потрепав свои волосы. — Я просто немного в растерянности и… Я даже не знаю, Эмма… — Думаю, нам обоим нужно время, чтобы это обдумать. Ласково коснувшись его щеки, я легонько провела по ней пальцами, ощущая, как быстро колотится мое сердце и в груди, не переставая, ноет.

***

Это казалось невыносимым, и чем больше времени я проводила в Гальштате, тем больше мне казалось, что я загоняю себя в угол. Прошло около недели с тех пор, как мы расстались с Питером. Мы пересекались два раза после закрытия кафе и просто гуляли, пытаясь понять, каким образом мы будем поступать дальше. Он, очевидно, имел ко мне чувства, с которыми не мог бороться, а я чувствовала себя последней лгуньей, скрывая от Питера то, что до беспамятства влюблена в его сестру. Однажды, провожая меня до дома, он так и спросил: «Ты влюблена в кого-то еще?». Он спросил это без жалостливых глаз, без обреченного придыхания, он спрашивал так, словно смирился с моими словами, но, все же, сказать Питеру правду, означало разбить ему сердце во второй раз. И я солгала. Пожала плечами и отрицательно качнула головой, старательно пряча руки в карманах. А потом пришла и она. Очередным вечером, когда Эмберли не было дома, Реджина занесла пакетик со свежей выпечкой, и, оглядываясь по сторонам, закрыла за собой входную дверь. Она молча вручила мне бумажный пакет, проходя на кухню и присаживаясь за стол, и спустя какое-то время неожиданно заговорила: — Почему ты не сказала мне о том, что порвала с Питером? — А это было необходимо? — почти огрызнулась я, чувствуя горечь в ее словах, словно она была глубоко обижена на то, что я рассталась с ее любимым братцем. Кинув на меня короткий взгляд, Миллс чуть нахмурилась и нервно застучала пальцами по столу. — Ну, я думала, что ты могла бы поделиться такими вещами. Удивительно, что прошла неделя, а ты даже не заикнулась на эту тему. — Здесь нечего обсуждать, Реджина, — коротко бросила я, выкладывая булочки в корзинку и дожидаясь, пока вскипит чайник. — Ты сама понимаешь, что это было необходимо. — Я не хочу ничего понимать, — возмущенно повысила голос она. — Ты просто… Ты просто выдумала это все, накрутила у себя в голове и делаешь поспешные выводы. Клянусь, в тот момент мне просто хотелось провалиться под землю. Я смотрела в ее пылающие глаза и не могла поверить, что она действительно так считает. Женщина, которая определенно что-то чувствует ко мне и которая знает о том, что я небезразлична к ней, думает о том, что все это выдуманные чувства. — Ты, вероятно, шутишь! — вскинув руки, воскликнула я. — Мы трахались на протяжении нескольких недель, ты сама пришла ко мне, накидываясь на меня, ты флиртовала со мной еще полгода назад, явно нарываясь на ответную реакцию, и когда я честно заявила тебе, что влюблена — ты смеешь говорить, что я накрутила что-то у себя в голове? Щеки Реджины запылали алым, а губы поджались. Казалось, она не знает, что сказать, но мгновение спустя, чуть снизив голос, осторожно произнесла: — Я просто думаю, что это все не окончательно. Я думаю, что вы с Питером еще сойдетесь… — Бога ради, Реджина! — закатив глаза, я подошла к брюнетке, присаживаясь прямо напротив нее и порывисто хватая ту за руку. — Я больше так не могу… Рано или поздно, кто-то из нас бы не выдержал, сказав ту заветную фразу: «Я больше так не могу». Пусть, это буду я. — Я больше так не могу, жить во лжи и украдкой целовать тебя, зная, что ты вернешься к своему мужу, — глотая накопившиеся в глазах слезы, я не могла позволить себе расплакаться. — Нам обеим больно от этого, и ты знаешь это. И в какой-то момент, который я совершенно не успела уловить, разглядывая свои дрожащие руки, я вдруг обнаружила Реджину плачущей. Вот так неожиданно — она сидела передо мной и рыдала. Я в полнейшем ступоре смотрела на ее трясущиеся плечи и ее искаженное болью лицо, и не могла ничего поделать. Чисто интуитивно, я потянулась пальцами к ее щекам, старательно вытирая слезы и, вероятно, что-то бормоча, но Реджина словно не слушала меня. Вцепившись в мои запястья, Миллс остановила меня, глядя в мои глаза своими — заплаканными, и я ощущала, будто бы весь мир уходит из-под моих ног, насколько несчастной была эта женщина. Только сейчас я будто осознала всю боль Реджины, все ее, разрывающие грудную клетку, чувства, всю ее злость на меня. Ведь именно я ставила Реджину перед выбором: я или Фрэнк. — Я не знаю, зачем ты делаешь это, — дрожащим голосом произнесла она, — но я не могу бросить своего мужа и уехать неизвестно куда. Мои чувства к тебе пугают меня куда меньше, чем та неизвестность, в которую ты старательно пытаешься столкнуть меня. Взяв ладонь Реджины в свою руку, я поднесла ее к губам, осторожно целуя тыльную часть. Видеть ее такой было невыносимо, и, по правде говоря, я больше не знала, что смогу сделать для нее. И, честно, вряд ли я смогла бы дать ей больше, чем Фрэнк, и, наверное, это было до одурения эгоистично — звать ее сбежать, но попытка ведь засчитана? Я не могла сдержаться, обнимая ее и крепко обвивая за шею, прижимаясь к ней так близко, что мне казалось, я действительно чувствую ее сердцебиение — такое же быстрое, как и у меня самой. Я раздраженно кусала свои губы и внутреннюю поверхность щек, ощущая как слезы оставляют за собой влажные дорожки на щеках и как Реджина дрожит в моих объятиях. Я так любила эту женщину, что мое сердце буквально не выдерживало того, через что она проходила. Я чувствовала себя виноватой за то, что поставила свои эмоции и спонтанные мысли выше ее разумных объяснений. — Я люблю тебя, — едва слышно шепнула я, стыдливо зарываясь носом в ее волосы. Реджина пахла булочками и привычным парфюмом, в окно красивыми лучами закрадывалось заходящее солнце, и все располагало к романтичной атмосфере, но крепко вжимаясь в Миллс с закрытыми глазами, я физически ощущала, будто бы мне вывернули все внутренности, оставив умирать. В следующий раз, когда я ее увидела, Реджина была с мужем. Они стояли у небольшой цветочной палатки, у той самой, где еще недавно брюнетка покупала подсолнухи, и Фрэнк расплачивался с продавцом. Получив долгожданный букет, красиво завернутый в крафтовую бумагу, он протянул его Миллс, и на ее расслабленном лице расплылась счастливая улыбка. Видеть то, как он боготворит свою жену, было невыносимо, ровно также, как и видеть, что Реджина вполне счастлива с ним. Я даже невольно подумала о том, что отдала бы все на свете, чтобы видеть, как Миллс улыбается подобным образом мне, каждое утро или каждый вечер. Я отдала бы все, чтобы без труда ходить с ней по городу, покупая ей букеты цветов и водя ее в театр, или в музеи, или в кино — куда она пожелает. Я смотрела на их удаляющиеся спины и что-то внутри все подсказывало, что лучше оставить все так, как есть. Тихо захлопнув входную дверь, я обнаружила Эмберли, возящуюся с красками на кухонном столе. Она тут же подняла на меня свои светлые глаза, волнительно уточняя: — Все в порядке? Ты выглядишь как-то растерянно… И в тот самый момент я поняла — ни черта не в порядке. Ни черта я не смогу оставить все так, как есть. Мой желудок сжался, в висках пульсировала кровь, и я больше была не в состоянии выносить этого. Скользнув по двери вниз и оседая на пол, я разрыдалась в голос, обреченно и горько, закрывая свое лицо руками. — Я больше так не могу, Эмберли…