Осколки

It is though God by command has withdrawn every other throne.

Половина третьего. Тяжёлые капли падали на страницы раскрытой книги, оставляя темные круги на белоснежной бумаге. Аккуратно выведение буквы расплывались, расходились кругами, оставляя за собой призрачные очертания смысла. Ирония. С жизнью так же. Что нас не убивает, делает нас сильнее? Да ни черта. Новые неприятности камнем ложатся на плечи, ссутуливая спину, пригибая голову. Подобно монахам, мы послушно держимся одного пути, верим лишь в одного бога.

Верим в деньги.

Наши заботы стали нашим щитом. Мы делаем вид, что безумно заняты и проходим мимо серого комка боли, скорчившегося на асфальте. Одежда пожилого мужчины пропитывается грязной водой, он тонет в луже, появившейся после полуденного дождя, но, фактически, он погибает в безразличии, он безнадежен. «Пьянь!» — кричат женщины с толстыми сумками, набитыми шоколадными конфетами и пряниками для внучат, тяжело ковыляя мимо бедняги. Его сердце дышит на ладан, но никто из прохожих не торопится помогать человеку, гниющему в луже, одетому в тряпки с рынка неподалеку.

Мода — герб на наших щитах.

Мы умело орудуем иглой, вышивая новые узоры. Если ваш герб пуст, или же в его палитре недостает красок — перед вами возводят стену, отделяющую обычных людей от фракции высших — людей, рожденных, чтобы стать успешными. Я все ещё остаюсь за стеной. Стою у самого выхода, но все еще существую в пределах древнего государства, принимающего в свои ряды только сильнейших. Я здесь, в толпе из глаз, видящих насквозь, оценивающих каждое ваше движение. Здесь каждый сам за себя. Кто-то выглядывает из-за стекла своего автомобиля, холодно окидывая взглядом людей, стоящих под проливным дождем. Он, кажется, свирепеет, подобно жадным чиновникам, покрывает их ледяной водой, оставляющей эффект жидкого азота. В моей груди начинает разрастаться зияющая чёрная дыра, выжигая своей кислотой внутренности и последние светлые мысли, чудом удержавшиеся в голове. Я не знаю, чем заполнить эту пустоту. Я кричу, пытаюсь позвать на помощь. Опускаюсь на колени и что есть силы бью ладонями по грубому бетонному полотну, в кровь разбивая руки. Тело сковывает непонятная боль, словно нервы и мышцы, подчиняясь приказу извне, просто перестали работать. Они застыли, лишая возможности сделать шаг. Сделать вдох. Воздух выходит из легких, но не наполняет их снова. Я опустошена. Я с трудом нащупываю в кармане строгих классических брюк пару хрустящих купюр и протягиваю их на вытянутой руке. Они исчезают в водовороте цветной одежды, мелькающих рук, обтянутых кожаными перчатками. Мои плечи укрывает теплый вязаный шарф, я рывком поднимаюсь на ноги. Суставы приобретают прежнюю гибкость, спина напряжена и вытянута, словно струна. Я снова в строю. Рука из толпы протягивает мне что-то непонятное, похожее скорее на кусок свежей колбасы, чем на то, что сейчас помогло бы мне выжить. Пальцы нащупывают под кусками мяса железный стержень и небольшую кнопку. Крылья раскрываются — это просто зонт. На железных спицах закреплены куски кожи, растянутой в гладкое полотно. В нос ударяет едкий запах крови и залежавшегося мяса. Сухожилия переплетаются в один слаженный узор — мой новый герб. Я поднимаю свое знамя над головой и снова иду вперед. Аккуратно огибающей большие скопления людей, редкие низкие постройки.       За несколько метров обхожу грязную мутную лужу. Я больше не слышу стонов бедного мужчины, стоило попросту научиться не обращать внимания. В голове что-то щелкает, мозг вдруг перестает принимать эти сигналы. Его силуэт растворяется вдали, я спешу по своим делам, выбросив из головы воспоминания о "грязном пьянице". Часы на городской башне снова звенят, люди поднимают головы на звук. Четыре часа.

Я закрываю книгу и убираю ее на полку. Пора возвращаться домой.

And God is saying, 'No. These people will deal with me alone…