Трудности жизни с Драконами и Чайками

      Русалка знает, что Кошатница не спит. Заплетая передние пряди в косы, она рассказывает соседке о закате, о книгах и о ландышах. А потом, внезапно, о кострах. «Костёр, - говорит она, - самый тёплый, когда горит не для тебя одной! Ты со мной согласна?» Кошатница бурчит что-то и отворачивается к стенке. На её плечи ложится пушистый серый кот и протяжно зевает, топорща усы. Русалка смеётся, а потом возвращается к своему занятию.       - А ты со мной согласна? – Спрашивает она, обернувшись через плечо и уставившись на собеседницу, лежащую к ней спиной.       По подушке разметались рыжие кудри, майка задралась и теперь неровными складками собралась где-то на груди. Рыжая дремлет. Русалка тормошит её за плечо и, когда та поднимает с подушки недовольную физиономию, повторяет вопрос. Рыжая с полминуты зависает в раздумьях, а после приподнимается на руках и лениво целует Русалку в нижнюю губу. «Довольна?» - Сонно мурлыкает она и плюхается обратно на кровать, стянув на себя одеяло. Ундина улыбается, ложится рядом и обнимает девушку за талию.       - Но я спрашивала не это…

***

      Лорд сидел на подоконнике, накрывшись прожжённым одеялом, и курил, туша окурки об оконное стекло и кидая их в жестяную миску, служившую пепельницей. Он был холоден и мрачен. Лорд не выходил из комнаты уже неделю: не спускался в столовую, не гулял, не играл в карты со своей компанией. Он ни с кем не разговаривал, озлобленно оглядывал состайников и лишь изредка мог выругаться на какой-нибудь неприятный пустяк. Казалось, над его головой нависала тяжелая туча.       Я же, наоборот, лучился радостью, счастьем и вселенским обожанием всех окружающих меня людей и каждого из них по отдельности. Курильщик, которого я как-то раз чуть не задушил в объятьях, теперь поглядывал на меня косо и старался лишний раз не приставать со своими расспросами. К его превеликому счастью, предметом моего обожания и причиной такой неслыханной эмоциональности (неслыханной даже для меня), является отнюдь не он сам, а тихий, незаметный и веснушчатый Полководец.       Зову его, и мы вместе едем на ужин. За столом нас только двое. Торопливо, но усердно пережевывая запеканку и отпивая из чашки какого-то неясного варева, которое повара окрестили лимонным компотом, поглядываю на Македонского. Он, опустив голову, вертит в пальцах стакан и бегает взглядом по столу. Морщится. От запаха лимона, конечно же. На тарелку даже не смотрит. Он святым духом питается что ли? Сгребаю в салфетку ломти сыра и хлеб, намазанный джемом, залпом допиваю непонятную лимонную муть и отъезжаю от стола. Мгновенно среагировав, Мак появляется за мной и рулит коляской. Столовую покидаем в тишине под гвалт неумолкающих домочадцев.       - Мак, давай погуляем немного? – Выруливаю Мустанга в соседний коридор. Македонский покорно следует за мной. Доезжаем до дивана у самого поворота, он помогает мне пересесть. Сажаю его рядом с собой и разворачиваю припасённый гостинец.       - Держи, это тебе. Мак принимает лакомство и подносит его ко рту. Откусывает понемногу и быстро пережевывает, иногда покашливая от крошек.       - Спасибо, Табаки. Очень вкусно.       Смотрит на меня в упор своими бездонными глазами из-под завесы чёлки. Губы в джеме. Блестящие, красноватые, искусанные, с трещинками. Тяну руку и дотрагиваюсь до них пальцами. Шершавые и липкие. Внезапно придвигаюсь к нему и целую в эти самые губы. Провожу по ним языком, наслаждаясь их малиновым вкусом. Когда отстраняюсь, вижу, что он пылает краской и дрожит, как осиновый лист на ветру. Крепко прижимаю его к себе и чувствую, как бешено колотится сердце этой серой тени. Сидим неподвижно и тихо, нарушая тишину только сбивчивым дыханием.       На закате в комнату заваливается Сфинкс, злой, матерящийся и пьяный. Чертовски пьяный. Сметая на своем пути всё подряд, направляется к приросшему к подоконнику Лорду, усаживается рядом, сшибая граблей его пачку сигарет, и начинает рассказывать что-то, то и дело пропуская бранные словечки и стуча ногой по батарее. Рядом со мной Македонский роняет чашку, та звонко разбивается о пол. Мак лезет под кровать, собирать осколки, но тут же шикает и одергивает руку, снова пряча её в свитер. Краем глаза замечаю, что по серому рукаву расползается бордовое пятно. Курильщик интересуется, всё ли с ним в порядке. Мак кивает. Курильщик задаёт вопрос, почему тот прячет руки. Мак съёживается и натягивает рукава еще сильнее. Не могу больше терпеть. Переползаю через кучку журналов и пару подушек, отпихиваю Курильщика и хватаю Македонского за запястья. Рывком задираю рукава и сжимаю его хрупкие ладони. Мои пальцы покрываются красными полосами, но я не отпускаю, не отступаюсь от своего. Сейчас ты всё узнаешь, Курильщик. Сейчас все всё узнают.       Я держу его за руки, тонкие и разъеденные порошком. Сорванные заусенцы окаймлены запекшейся кровью, на пальцах появились трещинки, видны нескончаемые царапины и порезы, на самых свежих видны крупные кроваво-алые борозды. Я держу его за руки на виду у всей стаи. Он хочет вырваться, закусил губу и зажмурил глаза; ему больно. Больно показывать им то, чего он стыдится до сих пор. Я любуюсь его руками, переплетаю наши пальцы, немного надавливаю на ладони. Македонский пылает пунцовым, а по кисти сбегает новая капелька крови, оставляя за собой красную ленту следа. Подношу его руку к своему лицу и аккуратно собираю эту влажную дорожку поцелуем. Я готов делать это вновь и вновь, не давать исчезнуть его истинному Красному, но…       - Хватит уже! Вы совсем охренели что ли, я не понял?!       Мак испуганно вырывает свою руку из моих цепких пут и сам, кажется, сливается с серым цветом своего свитера. Сфинкс взрывается внезапно: он будто пышет огнём, а из ушей, кажется, скоро повалит пар. Он соскакивает с подоконника и направляется в нашу сторону. Лэри, чувствуя неладное, хватает Курильщика и чуть ли не за шкирку выволакивает его из спальни.       - Верное решение! – Грохочет Большая Кошка, - ну-ка все быстро свалили отсюда, кроме тебя, Шакал, и этого выродка!       Остатки стаи быстро ретируются в коридор, Македонский в ужасе отползает к стенке, а Сфинкс, тяжело дыша, двигается на него.       - Сфинкс, остынь! – Кидаюсь, было, на него, но без малейшего эффекта. Тот отшвыривает меня и прёт, как танк. Пытаюсь собраться с силами и ползти за ним, но куда уж там? Сфинкс сжимает в грабле складной перочинный ножик и щелчком раскрывает его прямо перед горлом Македонского. Обезумевший от ужаса и паники, не могу пошевелиться, путаюсь в раскиданном по кровати хламе, истошно воплю и барахтаюсь в одеялах. Сфинкс сверлит Полководца взглядом. Тот, кажется, уже не жив и не мёртв, быстро и тяжело дышит, шмыгает носом, всхлипывает и, наверное, прощается с жизнью. По его щекам текут слёзы, падая на ключицы и исчезая в сером шерстяном омуте. Вдруг его лицо в мгновение белеет, потом синеет, начинают дрожать руки. Македонский сползает по стенке на пол, кашляет пару раз и закатывает глаза. Его тело пробивает судорога, потом еще одна, и еще, и еще, всё сильнее и сильнее. Он бьётся в конвульсиях, белки глаз краснеют, изо рта сочится белёсая пена. Я падаю с кровати, опираюсь на руки и что есть силы ползу к нему. Вот я уже бегу по выжженному пустырю с дымящимися скелетами елей, а прочь от меня, в чернеющее небо, взмывает Красный дракон, оглушая своим рыком. Взлетаю и пулей мчусь к нему, противостоя ветру и колючим каплям замерзшей в облаках воды. Настигаю его уже на границе миров и кусаю за хвост. Дракон испускает душераздирающий вопль и камнем падает вниз. Скулю и бросаюсь за ним. На лету чешуя исчезает, появляется белый пух. Ангел стремительно приближается к земле, теряя окровавленные перья, а я падаю за ним, не поспеваю и проклинаю то ли Бога, то ли Чёрта. Ещё совсем чуть-чуть!.. Я не могу смотреть, уже почти зажмурился, отчаявшись, но тут серебряная стрела рассекает воздух под нами и ловит Ангела на своё жилистое крыло. Переворачиваюсь в воздухе и едва не разбиваюсь в лепешку сам, но успеваю расправить крылья и опуститься на землю более-менее мягко. Подбегаю к Македонскому, лижу его нос, лоб, щёки, пальцы. Не могу понять, дышит он или нет, истошно вою и снова кидаюсь к его лицу. Внезапно открываю глаза от немыслимого грохота: я снова в комнате, а Чёрный вышиб дверь, и теперь стая, завалившаяся на крики, недоумевает, что делать.       - Тащи его к Паукам! - кричит Лорд, а Горбач с Чёрным поднимают Македонского с пола и выволакивают его из спальни. Я, застряв где-то на границе, не до конца осмысливаю суть происходящего, поэтому сижу, застыв в одной позе, и смотрю куда-то сквозь стену остекленевшими глазами. Из транса меня выводит Лорд. Поворачиваю голову на него: он бледен и взъерошен. Ничего не говоря, просто обнимаю его. Лорд спас его. Спас ему жизнь.       - Как? – Шепчу, хватаясь за его рубашку и давясь слезами. – Как ты оказался в комнате? Как ты оказался там?..       - Не важно, - он гладит меня по голове и утирает слезы, - главное, что я успел.       - Спасибо…       Поднимаю заплаканные глаза и встречаюсь с его грустным взглядом. Он чуть отстраняется, опирается спиной на кровать и вздыхает.       - Ты знаешь, Табаки, каково мне было смотреть на вас? Думаешь, я ничего не замечал? Не-е-ет, слушок о вас прокатился по всей стае, а потом еще эхом раздавался где-то у Логов, но сейчас не об этом. Прости меня, Табаки. Только увидев это, я понял, как ошибся, когда предал тебя. Я понял, как больно наблюдать, как тот, кого ты любишь, ускользает от тебя. Я терзал себя, но боялся признаться, что хочу вернуть всё назад. Боялся, что ты не примешь меня обратно. Может быть… - Он перевел дыхание и посмотрел на меня в упор, - Может быть, ты дашь мне еще один шанс?..       Меня обдало теплом, тело обмякло, и я повис на его шее, переполненный надеждой и счастьем.

- Лорд, ты не представляешь, как я тебя л…

***

- Я знаю, что это был ты. Зачем ты это сделал? – Спросил я как-то. – Зачем ты свёл Русалку и Рыжую? Я не имею ничего против, но вот Сфинкс… Он же чуть не убил тебя тогда. Так зачем ты сотворил запретное чудо? - Я искупил свой грех, - прошептал он, приподняв уголки губ. – Я сделал вновь счастливым тебя.