Трудности жизни с Драконами и Чайками

      Мы с Русалкой сидим на чердаке. Она раскидала свои волосы по подоконнику, свесила ноги в неизменных клёшах и любуется на предзакатное небо. Украдкой наблюдаю за ней, перебирая какие-то бумаги в старой шляпной картонке. Здесь, в пыли и полузабвении, кроется множество драгоценных сокровищ. Но самое прекрасное сокровище сейчас сидит передо мной, и лучики заходящего солнца играют в ее глазах. Я всегда смотрел на нее с обожанием: в маленькой, юркой и веселой ундине было что-то такое, чего не было ни в одном жителе Дома. Она была по-домашнему своя, но в то же время каждый раз будто попадала в эти серые стены из какого-то чудесного места, наполненного светом, смехов и запахом полевых трав.       - Уже поздно, - Русалка соскочила с подоконника, звякнув колокольчиками, и задернула шторы. Вся чердачная комнатушка погрузилась в полумрак. Такая сладостная, такая тягучая, такая манящая и душная тишина. Мои шакальи чувства обострились до предела: я видел её силуэт, окутанный кофейными прядями, я чувствовал её неуловимый запах, я слышал её легкое дыхание. Меня оплетали сумеречные травы, тело наполнялось каким-то небывалым теплом, нервно подрагивали руки, сердце с каждой секундой колотилось все быстрее и быстрее. Она двигалась на меня, будто в каком-то сумасшедшем танце, кружась и звеня колокольцами, одурманивая, как крепкий травяной настой. Я несмело сжал поручни Мустанга и чуть подвинулся ей навстречу. Скрипнули колёса, отдаваясь гулом в этом тягучем воздухе. Она приблизилась настолько, что моей руки коснулась тонкая лоснящаяся прядь. Русалка замерла на мгновенье, и ее волосы коснулись моих ладоней. Струящиеся пряди щекотали влажную кожу, оплетали тонкие пальцы. Она звонко засмеялась, когда я поймал ее за руку и чуть притянул к себе. Снова зазвучали колокольчики, один – совсем рядом с моим лицом. Русалка коснулась моих пылающих щёк прохладной ладонью. В меня ударил столб холодного вечернего воздуха, от ветра колокольчики запели совсем другую мелодию, а Русалка, вновь звонко засмеявшись, исчезла в светящемся прямоугольнике распахнувшейся чердачной двери. А я остался на вечернем сквозняке, обожжённый, непонимающий и все еще загипнотизированный мелодичным звоном.

***

      Я курю. Вдох-выдох. Оказывается, самокрутки – отличная вещь. Затяжка за затяжкой меня наполняет призрачный травяной дым. В его клубах я отчетливо вижу танцующий силуэт, кружащийся вокруг меня. Я знаю, что сейчас её колокольчики играют для другого, но этот дурманящий образ не оставляет меня в покое. Я слышу эту мелодию ветра, когда засыпаю. Наверное, это русалочья магия. Та самая, сводящая с ума, не оставляющая ни на миг, одуряющая и до невозможности вязкая. Она танцует передо мной. Для меня. Только для меня. Но внезапно рядом с ней появляется еще один силуэт. Кажется, тоже женский. Незнакомка увлекает ундину в свои объятья, а Русалка, повинуясь ей, отходит все дальше, и дальше, и дальше, постепенно растворяясь в пахучей дымке.       Видение прервано ужасным грохотом. Роняю пепел на колени, поднимаю голову и ищу глазами того, кто мог потревожить меня. Нахожу. В комнату, стуча костылями, заваливается Лорд, взъерошенный, печальный и, кажется, злой. Чертыхнувшись, падает на кровать, швыряет костыли в стену и накрывает лицо подушкой. Я не знаю, что с ним, и не хочу знать. Впервые Шакал Табаки, самые чуткие и большие уши Серого Дома, не хочет первым узнать самые свежие новости, даже при том, что это новости его родной стаи. Тушу окурок, оставляю его в пепельнице, гася последние струи травяного дыма. Дурман выветривается из головы довольно быстро. Пересаживаюсь на Мустанга, бросая небрежный взгляд на Лорда. Все еще лежит, не меняя позы.       Выезжаю из комнаты, прикрываю за собой дверь и направляюсь к небольшому закутку недалеко от Перекрёстка. В коридорах почти пусто, изредка мимо меня проходят люди, но я их не замечаю: размеренно еду вперёд, а они будто проплывают мимо полуреальными призраками. Там, за углом, на подранном кресле меня ждет серая тень, завернувшаяся в красные кожистые крылья. При виде меня Македонский оживляется, слезает с кресла и направляется в мою сторону. Кажется, он даже выглядит лучше, чем обычно: при виде меня он будто меняется. Неужели, причина этому маленький чумазый шакалёнок?..       Полководец подходит ко мне и, пряча руки в неизменные рукава, притрагивается к ручкам Мустанга. Ловлю его за кисти, задирая свитер: ненавижу, когда он скрывает то, чем нужно гордиться. Он смущается, и его всегда бледное, почти под цвет серой тряпки, лицо, заливается краской. Поднимаю рукава почти до локтей, кладу его ладони на свои впалые щеки, глажу их, аккуратно прикасаюсь губами. В нос ударяет въевшийся запах лимонных химикатов для чистки накипи. Не морщусь, а лишь крепче сжимаю тонкие пальцы, покрытые заусенцами и рубцами. Ногти снова обкусаны до мяса, в уголках – запекшаяся кровь, но, тем не менее, эти руки прекрасны.       Совсем стемнело, везде зажегся свет, но в этой части корпуса провод коридорного освещения, кажется, был перерезан. Мак вёз меня в чернеющую дыру коридора. Молча. Мы остановились около лестницы: мне на Мустанге дальше не пробраться. Он обходит меня, наклоняется, а я обвиваю руками его шею и плечи. Через минуту мы на крыше. Полководец опускает меня на еще не остывший камень и садится рядом, кладя голову на моё плечо. Глажу его по волосам, очерчиваю скулы, смахиваю со лба непослушную челку. Прекрасное, усыпанное рыжеватыми точками лицо. Россыпь веснушек убегает по бугорочку в горле куда-то вниз, на шею и торчащие ключицы, усеивая плечи. До безумия хочу обнять его, но боюсь разбить эту красоту любым неосторожным движением: он выглядит таким хрупким. Но не успеваю я и покончить с этой мыслью, как он сам тянется ко мне. Прижимается, часто дыша, лихорадочно хватается за мои бесконечные жилетки, костяшки пальцев белеют. Накрываю его руки своими, шепчу что-то, наблюдая за подрагивающими плечами. Он шмыгает носом и тихо всхлипывает, все еще цепляется за меня и пытается тереть глаза грязным рукавом. Отстраняю его руки от уже покрасневших век и прикасаюсь к раздраженной коже своими холодными подушечками. Македонский вздрагивает и послушно поднимает голову. Пробегаю пальцами по глазницам, по скулам, спускаюсь к подбородку, очерчивая красивое лицо. По щекам пальцы добираются до лба и смахивают чёлку. Он открывает глаза, и во мраке они сияют янтарно-чайным блеском. Глажу его по голове, он опускается на мои колени. Всхлипы затихают, дыхание становится ровным и менее шумным. Кажется, Македонский засыпает. Сон он пьет жадно, наслаждаясь им, как небывалой роскошью. Снимаю верхнюю жилетку, расшитую небольшими бусинами и цветными нитками, и накрываю его. Наклоняюсь к его лбу и оставляю невидимый след своих обветренных губ. Проваливаюсь в дрёму сам.

***

      Мы на той же поляне. Мои разноцветные крылья сияют и переливаются на солнце, а рядом искрится чешуя цвета красной меди. Я так давно не летал. Вылезаю из-под крыла Красного дракона, щурусь на большой белый диск над головой и несмело расправляю крылья. Они трепещут и осторожно поднимают меня над землёй. Меня охватывает радость, хочется танцевать, кружиться и вопить от переполняющих эмоций. Рвусь ввысь, встречая по пути пушистые облака. Вслед за мной поднимается и Дракон. Ношусь вокруг него, описываю петли и восьмёрки, не стесняясь, показываю свою радость. Мы неслись над полями, рекой, травой и золотым песком. Вдоволь налетавшись, мы опустились на низкий берег и легли у самой воды. Недалеко начинался небольшой лесок, поросший невысокими кустами. Мне показалось, что за мной оттуда следят, но разум отключался и не желал обретать ясность. Я лениво подошел к кромке воды и уставился на отражение: моя лопоухая морда на фоне лазурного неба, потянутого облачной ватой. Возвращаюсь к Македонскому. Он положил голову на когтистые лапы и наблюдает за мной. Обхожу его вокруг, обнюхиваю, вглядываюсь в янтарные глаза. Такие глубокие, вязкие, будто мёд. Сзади, в кустах, что-то шевелится, но я снова не обращаю внимания. В упор смотрю на чешуйчатую морду, снова принюхиваюсь и вдруг облизываю его нос. Он недоуменно моргает, а я еще раз провожу мокрым языком по медным пластинкам. Ему щекотно, он фыркает и мотает головой. Трусь своим кожаным носом о его, чешуйчатый, и внезапно легонько кусаю его. Кажется, ему это даже нравится. Наверное, со стороны это выглядит, как игра двух собак: большой и совсем маленькой. Дракон испускает тихий гортанный рык, походящий на мурчание. Я катаюсь перед ним в песке, дергая лапами и поскуливая, выкатив язык и прикрыв глаза от наслаждения. Внезапно сзади, из тех самых зловещих кустов, обделенных моим взором, раздаётся рёв, и через мгновение небо над лесом разрезает серебряная стрела. Второй Дракон, вынырнув из зарослей, описывает круг над нами, оглашая всё вокруг утробным гулом. Он уносится прочь, а я заползаю под красное крыло и устраиваюсь там клубочком.

***

      Вкатываюсь в комнату уже под утро. Македонский идет следом, немного подталкивая Мустанга за ручки. В спальне тишина, а общая кровать, кажется, свободна. Теперь половина стаи ночью скитается по своим делам, и в выборе места для сна я не имею никаких рамок. Руками разгребаю одеяла и подушки, пытаюсь перелезть на ложе. Македонский подхватывает меня на руки и переносит на прохладные подушки. Начинаю закапываться в одеяла, когда он откатывает дребезжащего Мустанга и собирается уходить. Хватаю его за рукав, в котором неизменно тут же прячутся пальцы. - Мак, а где ты спишь? - Что? - Где ты спишь, Македонский? – Повторяю вопрос чётче, выпутываясь из одеял. Он опускает голову, и, кажется, не находит слов для ответа. - Ты вообще спишь?       Он все еще молчит. В рукавах свитера его ладонь сжалась в кулак. Как я не мог понять этого раньше?! Какой ему сон? Он незаметно таскает наши кошмары, забывая о себе. Мало ли, кто приходит ночью к нему – мы об этом никогда не узнаем. Потому что Македонский не делает чудес для себя.       - Ты останешься здесь. Там, на спинке, в рюкзаке, моя футболка. Можешь взять.       Отпускаю его руку. Он послушно нашаривает сумку, вытаскивает оттуда мятые тряпки и аккуратно убирает всё обратно, найдя нужную. Он делает всё быстро и очень тихо, и если бы я спал, клянусь, я бы не услышал ни звука! Вешает рюкзак на место и выжидающе смотрит на меня, сжимая вещь в руках. Чего он ждет? Боится меня? Стесняется? Он врос в этот свитер, что ли? Подтягиваюсь на руках и сажусь на кровати. Он все так же стоит, изучая глазами пол. Снова беру его руки в свои и сажаю на кровать рядом с собой. Его пробивает крупная дрожь, когда я запускаю холодные пальцы под серую рясу и пытаюсь снять её.       - Ты боишься меня? Почему?       После этих слов он вздрагивает и немного расслабляет плечи, но вновь напрягается, когда я подхватываю края его одеяния и тяну их вверх. Избавляю его от свитера, который оказался ужасно грубым и колючим, а Полководец, сжавшись и обхватив руками острые плечи, чуть отворачивается от меня, стыдясь своего вида. Острые плечи, выпирающие позвонки, бороздки рёбер, торчащие лопатки, и всё это густо присыпано брызгами веснушек. В предрассветной полутьме кожа, белёсая и испещрённая синеватой паутиной сосудов, кажется призрачной. Провожу рукой по его спине, и подушечки пальцев чувствуют маленькие рубцы. До меня доходит, что это шрамы. От плети, от палок, от розги, может даже от кнута. Их бесчисленное множество, и каждый из них будто саднящая рана на коже того костокрылого изнаночного скелета, разве что без копошащихся внутри червей. Дергаю его за предплечье и поворачиваю к себе лицом, разжимаю его руки. Бледный свет очерчивает выпирающие рёбра, ключицы, тонкие руки и впалый живот, также изъеденные шрамами и ржавчиной веснушек. Дрожат тонкие сухие губы, искусанные до крови. Македонский кажется каким-то неживым и походит на скелет, но в тишине и мраке я слышу, как бьётся его живое сердце. Красное. Он – тихий, бесшумный, незаметный, почти прозрачный, как не от мира сего, но в то же время невероятно живой. Сидит передо мной, опустив глаза и сжавшись в комок, а я не могу оторвать от него взгляда. Нет, это не Ангел, громыхающий костяными крыльями. Это наш Полководец. Мой Македонский.       Надеваю на него футболку, утаскиваю за собой и накрываю одеялом по самую шею. Он, кажется, до сих пор не понимает, что происходит. Уткнулся носом в подушку, развернувшись ко мне спиной. Делаю отчаянный шаг: аккуратно кладу на него руку. Поглаживаю выступающие кости, от чего тело Мака вздрагивает. Притягиваю его к себе, такого теплого, дрожащего, испуганного и послушного. И, вопреки страху сломать его, обнимаю настолько крепко, насколько умею, закрываю от внешнего мира и того, что здесь таится, тот теплящийся огонёк жизни и тепла. Промурлыкав что-то ему в самое ухо, засыпаю, пристроив голову на его плече. Кажется, я чувствую, как он улыбнулся. Засыпай. Сегодня я буду охранять твой сон.