Чёрная желчь

Я, в то время дикий и взбалмошный, весь какой-то нервозный в своём непостоянстве часто заглядывал в его берлогу. Квартира просторная с липким полом и измятыми прокуренными простынями в пятнах рвоты. Повсюду хаотично разбросаны бутылки, окурки и пивные банки, на подушке следы от грязных кед. Ремонт совдеповский. Творческая атмосфера, вальяжно говоришь ты, прокручивая мундштук между узловатых пальцев. Херова туча дерьма, отвечаю я. В комнате пахнет сыростью и, почему-то мятой. Глухо откашливаешься сплёвывая на пол. Меня тошнит. Но я продолжаю возвращаться сюда каждый день. Ты ведь, хоть и на редкость паршивая, но, вроде как, родственная душа. И уж поверь, если бы я мог выбирать, то никогда не выбрал бы тебя. Потому что Мирон, господи, ты - конструктор. Давно собранный и склеившийся настолько, что сломаешь, попытайся разобрать. И всё, что остаётся мне, так это строить свой мир из твоих, оставшихся деталей. В тусклом свете мигающей лампы ты больше похож на жертву концлагерей, хотя улыбаешься, до сих пор дьявольски красиво. Я спрашиваю про твоё самочувствие, так же, как и всегда по понедельникам. Снова отшучиваешься в тысячный раз повторяя: - Как, думаешь, чувствуют себя алкоголики в тридцать пять? Слегка социально мёртвым. Меня снова тошнит. У меня под кожей - море желчи, жалости и лжи, а ещё от чего-то любовь к тебе. Цепляющаяся когтями за внутренности, сильная-сильная. До гроба. И когда ненароком касаюсь твоей руки, чувствую как пульсируют на кончиках пальцев осколки чужих надежд вкупе с сожалением. Пытаться оправдать тебя - сродни борьбы с приступами удушья. Но кто-то же должен это делать. Поэтому это делаю я. Распрощаться нам удаётся только затемно. Выходя за дверь я беглым взглядом окидываю прихожую. Ты стоишь ссутуленый, глаза воспалены, лицо бледно-жёлтое и сигарета в зубах. Улыбаешься, делаешь шаг вперёд, в попытке обнять, потом, видимо, передумав. На улице морозный воздух приводит в чувства. Поднимаю глаза и вижу твою фигуру в окне. Меня всё ещё тошнит.