Lost

Проходит несколько недель, и я понимаю, что сидеть без дела просто невыносимо. В моей голове роятся мысли, стратегии, планы. Я готова взять пистолет и выйти на охоту, но не Хонбин. Он окружает меня такой заботой и теплом, что я просто не могу его покинуть. Он превращается в суетливую мамочку, которая выполняет любую мою, пусть даже крохотную, просьбу. Этот ли человек был закован в наручники годами? Очередное утро начинается с кофе в постель, и я вздрагиваю: это вообще моя жизнь? Запах горячего напитка заполняет пентхаус, и я готова застонать от удовольствия. Хонбин ложится, подтягивая колени к груди и кладя голову мне на ноги. Он смотрит на меня со всей нежностью, на какую способен, и я не в силах сдержать улыбку. Моя рука сама тянется к нему, словно по рефлексу, пальцы путаются в паутине волос. — Чего хочешь сегодня? — мурлыкать басом не получается, но звучит голос парня всё равно очень мягко. — Сделаю всё, что ты захочешь. Я смотрю на него очень внимательно и пытаюсь понять, что заставляет его так благоговеть передо мной. Разве сделала я что-то, достойное такой отдачи? Он словно жизни своей не пожалел бы, попроси я о ней. Все эти шмотки, косметика, деликатесы — он не удосуживался смотреть на стоимость, стоило мне мельком упомянуть что-либо, чего мне когда-нибудь хотелось. Это мог быть пустой разговор, без намёков на покупки — я просто рассказывала какую-то ерунду — а он сразу же делал звонок, и в течение получаса к порогу пентхауса доставляли плоды моих прихотей. Знал ли он, как мне было неловко после такого говорить с ним хоть о чём-то? Что его действительно впечатлило, так это моя родная подушечка-тюлень, о которой я случайно вспомнила одним из вечеров, когда мы ложились спать. Кто мог подумать, что утром я смогу лицезреть предмет соей глупой привязанности в своей кровати? Меня распирало любопытство касательно того, каким образом Бину удалось спасти её из моего прежнего жилища. Нет… Просто как возможно найти и переправить такую бессмысленную, считавшуюся пропавшей навсегда вещь на другой континент меньше, чем за 10 часов? Хоть меня поражает его безрассудство, полное бескорыстие в вопросах, касающихся меня, я ничего не спрашиваю. Мне ясно, что он богатый наследник, пусть свергнутый, но всё ещё очень могущественный. Конкретность в таких вещах — не главное, хотя эта тема породила во мне много сомнений. — Ну так что? — я возвращаюсь в реальность и встречаю немного обеспокоенный, но всё ещё ласковый взгляд. — Бин… Я никак не решаюсь сказать, что мне действительно нужно. Не вся эта роскошь, не ароматные полотенца, не взбитые сливки. Я должна отомстить. У меня нет другой причины оставаться на свободе, я всё ещё социально опасна и осознаю это даже слишком остро. Но поймёт ли он? Парень, который встает раньше, чтобы успеть приготовить завтрак любимой. Который укрывает её одеялом холодной ночью. Тот, что будет шептать какие-то глупости ей на ухо, пока они вместе медленно засыпают. Его не волнует то, что за пределами его маленького тёплого мира. Ему достаточно обнимать её и понимать, что они снова свободны. Осознание этого факта пронзает мой мозг острым копьём. Он не станет мстить. Он простил. — Скажи, — вкрадчиво начинаю я, чувствуя сухой ком в горле, — как им удалось запихнуть тебя туда? Хонбин непонимающе разглядывает моё лицо, в тысячный раз поражаясь тому, как могут меня беспокоить такие вещи. Неужели для него всё это настолько в прошлом? Он всё забыл? — Ты уверена, что нам всё ещё необходимо это обсуждать? — Я хочу знать. Парень становится серьёзным, и я отчётливо вижу, как воспоминания меняют выражение его лица, утяжеляя его. Боже, мне не стоило спрашивать, это ведь взбередит свежие раны, которые только начали затягиваться. Я просто ужасна… — Мой отец умер очень давно, но я был слишком мал, чтобы взять все его дела в свои руки, — его глаза стекленеют, словно Бин смотрит на что-то, чего я не вижу. — Этим благородно занялись наши родственники, и за время моего взросления то, что было временной мерой, стало очень естественным, обычным явлением. Хотя я не предъявлял свои права, во мне всегда видели скрытую угрозу. Я же решил не настаивать: мол, зачем портить отношения по такому прозрачному вопросу. Ведь всё равно моё ко мне вернётся! Он усмехается, а я, кажется, краснею. Надо уметь быть такой идиоткой, чтобы принуждать людей вспоминать неприятное. Я клянусь себе просить у него прощения так долго, сколько смогу, как только он закончит рассказ. — Когда заметил неладное, было поздно. Меня выставили сумасшедшим, оболгали и обвинили в вещах, на которых у меня фантазии не хватало. И всё для чего, думал я. Стоило вам попросить, я не был бы жадным: мы все родные люди! — его пальцы то сжимаются, то разжимаются, но он не злится. — Моё заключение оплатили деньгами моего собственного отца. Ко всему этому бреду приплели ещё и Тэгуна, в прошлом — моего помощника. Хонбин возвращается в реальность и долго смотрит на меня, будто ища ответы на свои вопросы. А я не знаю, как искупить свою вину за чёрствость и неспособность чувствовать границы. Вдруг на его лицо возвращается тёплая улыбка, ставшая мне привычной за последнее время. — И я ненавидел их, пока был в камере. Ровно до того момента, как ты в неё вошла в первый раз, — он гладит меня по щеке. — Наджон, теперь мне не нужно ничего из той жизни. Мне всё равно, что с теми людьми и кем считает меня этот мир. Я просто хочу просыпаться утром и каждый раз видеть, как ты лежишь рядом. Чтобы всё было, как сейчас. Я разглядываю его глаза и чувствую, что вот-вот заплачу. Почему во мне нет таких же желаний? Почему всё, что он считает прекрасным, — для меня каждодневное испытание бездействием? Я не способна жить в этой гармонии, в его уютном мире. Моя душа жаждет движения, боли, независимо от того, чья это боль: моя или вражеская. Через силу я улыбаюсь. На улице темнеет, я смотрю в окно на лежащий у моих ног город. Я хочу слишком многого? Стоит радоваться тому, что мы теперь далеко от Ли Джехвана и наших клеток? Серьёзно, радоваться… О нет, я никогда не оставлю свои мучения безнаказанными. Почему им всё должно сойти с рук? Покидая то место, я знала, зачем бегу. Я бежала к свободе, к возможностям, которые мне предоставятся, чтобы наказать всех ублюдков. Мой побег не был пустым желанием, инстиктом самосохранения или ещё чем-то, заложенным на генном уровне. Я поставила цель, оправдала своё нахождение среди людей. Теперь наказание виновных есть моя жизнь. В общем-то, так было и до всего произошедшого, вот только теперь я знаю: другой цели нет. Он прижимает меня к себе, натянув одеяло до самого подбородка, и я чувствую укол совести: вся эта нежность не должна быть моей. Я никак не могла её заслужить. Его ресницы трепещут, и я уверена, что он ещё не спит. Я придвигаюсь ближе и кладу голову ему на грудь, слушая, как бьётся сердце. Он будет счастлив. Такие люди не бывают несчастными, верно? И я буду счастлива, разница только в причинах. Он сегодня, я — очень скоро. Когда все они навсегда замолкнут. Когда мир станет чуточку чище посредством моей справедливости. Когда моя цель будет достигнута. Выскальзываю из объятий уже спящего Хонбина и тихо отступаю от кровати, словно сбегая. Точно, я бегу. От всеобъемлющего чувства покоя, которое меня пугает. И от его желания жить с подобной мне, психопаткой, считающей себя верхом закона. Он заслуживает лучшего, может быть, даже идеального. Звук застегивающейся молнии кажется мне оглушительно громким, и я морщусь, глядя в сторону кровати и с облегчением убеждаясь, что парень не проснулся. Из всего, что он успел для меня купить, позволяю себе забрать джинсы и мастерку: любимый стиль. В последний раз оглядываюсь на комнату и взглядом отмечаю белезну бумаги на столе: короткая записка. «Доброе утро, милый Надеюсь, хорошо спалось? Привыкай греться теплом одеяла, пока не найдёшь что-то более живое. Прошу, пусть она будет достойной тебя. Кто-то, заслуживающий твоей отдачи. В моём существовании есть одна цель, и мы оба знаем, что она — единственная причина быть свободной. Давай будем счастливы от того, для чего предназначены. Ты не должен делить со мной эту ношу, ты того попросту не заслуживаешь. Улыбайся, Хонбин». Двери лифта закрываются, и голову заполняет пустота. Мне легче? Я освободила его от необходимости держать себя. Дала возможность наконец-то делать то, что вздумывается, и не беспокоиться, что твоя ненормальная подруга что-то выкинет. Я для него — лишь очередная камера. Но теперь и та разрушена. Первый пункт моего жизненного плана — поиски Эна и любой информации о человеке, сдавшем меня в тот день. Когда-нибудь и моя клетка рухнет. И я боюсь того дня: что мне останется? Вернуться в камеру, где мне и место? Некоторые клетки желанны, и моя такова. С мыслями о мести я исчезаю в лабиринте узких улиц.