Lost

Кутаясь в мягкое хлопковое одеяло, я искоса поглядываю на мусорку, из которой торчит смятый белый балахон. Стоило нам добраться до первого телефона, как какие-то люди мгновенно организовали перелёт в Европу и пентхаус в отеле, а я то открывала рот, то снова закрывала, не зная, что именно должна спросить. Мои волосы наконец познали прикосновение расчески, а самой мне удалось согреться под обжигающе горячим душем, потому вполне могу назвать себя счастливой. Но главная причина моего счастья прямо сейчас выходит из ванной комнаты, мотая головой, видимо, в попытках избавиться от воды в ушах. Я приподнимаю край одеяла, приглашая его к себе, и Хонбин долго не думает, снова даря мне свою очаровательную улыбку. Он обнимает меня, и я чувствую силу его рук, вспоминая, как мечтала об этом в его камере, когда цепи ограничивали всю нашу жизнь. От него пахнет чем-то сладким, и я прикрываю глаза, уткнувшись носом ему в шею. С уверенностью называю эти секунды самыми блаженными в жизни и пытаюсь запомнить ощущение внутреннего и внешнего тепла. — Хочешь что-то спросить? — он запускает пальцы мне в волосы, будто бы играясь с ними. — Ты так подозрительно молчалива последнюю пару часов. — Я просто не могу поверить, что у нас получилось, — честно признаюсь я, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Но кто ты, чёрт возьми, такой? Хонбин смеётся, но не избегает моего вопроса. Я многое хочу спросить, но при этом мечтаю оттянуть момент обсуждения чего-либо, связанного с тюрьмой. Не могу позволить себе всё испортить. — Я родился в очаге войны за наследство, — вздыхает он. — И был слишком неопытным, попытавшись принять в ней участие. Я немного отстраняюсь, чтобы рассмотреть выражение его лица и кое-что для себя уяснить. Собирается ли он это продолжить? Не грозит ли ему возвращение в клетку? Сколько бы ни искала в его глазах ответ, всё бесполезно. — Выходит, я была права, и ты попал туда не за проступок перед законом? — сейчас я позволяю себе открыть эту тему. — Кто знает, — он снова лучезарно улыбается, указательным пальцем очерчивая контур моего лица. — Мне так хотелось до тебя дотронуться. Учитывая мой скудный опыт отношений, я не умею угадывать момент, но почему-то мне кажется, что сейчас именно тот самый, подходящий. И я целую его губы, отчаянно, неумело, будто бы хочу быть к нему ещё ближе, чем я есть. Ему тоже становится меня мало, и он перехватывает инициативу, по-прежнему путаясь пальцами в моих волосах. И этот поцелуй сбивчивый, неровный, но такой долгожданный. У меня, кажется, кончается дыхание, но я не хочу отдаляться. Хочу бесконечно целовать его. И когда я почти растворяюсь в пьянящем аромате его кожи, нас прерывают. Нагло, бесцеремонно, просто издевательски. Тэгун останавливается в проходе и по-хозяйски опирается плечом о дверной косяк, без малейших угрызений совести рассматривая нас. В отличие от меня, Хонбину, кажется, всё равно, и его объятия ни на мгновение не становятся слабее. Возможно, они настолько близки, что не разграничивают свои жизни на личную и ту, которой можно делиться. — Чего хотел? — спрашивает Хонбин, и по его интонации я пониманию, что ему это безразлично. — Абсолютно, совершенно ничего, — улыбается мужчина, бегая глазами по комнате в поисках чего-то неопределённого. — Не останавливайтесь! Мне даже жаль, что я вас прервал: увидеть Хонбина с девушкой… Я растерянно смотрю на Бина, пытаясь понять, принято ли у них общение в подобном виде, но он только тяжело вздыхает, встречая мой взгляд, и медленно качает головой. С появлением Лео, как я привыкла называть его у себя в голове, моё настроение тут же теряется где-то на задворках неприятных воспоминаний. Наверное, стоит воспринимать этот визит как возможность задать все вопросы в раз, усвоив нужное и навсегда отпустив ужасное. Тем не менее, мне становится всё более неловко прижиматься к полуобнажённому Хонбину, но отстраниться он мне не позволяет. И желания наши могли бы совпадать, если бы с дивана напротив на меня не уставилась пара пугающих меня глаз. — Расскажи ей, — Тэгун разбивает напряжённую тишину, и я почти незаметно вздрагиваю. Его голос звучит настойчиво, но я сомневаюсь, что хочу услышать этот рассказ. Хонбин молчит, видимо, что-то обдумывая, а затем многозначительно смотрит на меня длинным тяжёлым взглядом. Возможно, оценивает, стоит ли мне знать, стоит ли доверить эту информацию такой, как я. Я не обижаюсь: даже если так, то это правильно, и ни на кого нельзя полагаться без предварительного тщательного размышления.  — Мы можем откладывать этот разговор сколько потребуется, — он говорит тихо, и я слышу еле различимую дрожь в его голосе. — Не нужно, — долго не думаю над ответом. — Пусть всё поскорее закончится. Тогда мне вдруг кажется, что Лео пытается помочь. Чтобы всё как можно быстрее осталось в прошлом и нам больше не приходилось ничего друг другу объяснять. Но, в таком случае, и мне есть что рассказать этим двоим. — Мы придумали всё очень давно, — нехотя начинает Бин, — наверное, пару лет назад, когда попали туда. Но ничего не складывалось как надо, нам уделяли слишком много внимания. Тогда появилась идея: нарушить этот баланс. Когда один из нас выйдет из строя, они либо станут наблюдать внимательнее за другим, либо вплотную займутся первым. В любом случае их бдительность ослабнет хотя бы с одной стороны. Я чувствую, как мускулы Хонбина напрягаются, и знаю почему: его шрамы никогда не затянутся. Он прикрывает глаза, явно что-то вспоминая, но я привлекаю его внимание легким прикосновением пальцев к еще мокрой спине, напоминая, что все ужасы уже позади. — Затем Лео должен был достать ключи, потому что без них, даже выберись мы из камер, делать было бы нечего. Но и это никак не удавалось: охранники все ещё осторожничали. Тогда мы пошли на крайние меры, — он молчит, внимательно глядя на Тэгуна, и я заключаю, что продолжения не будет. — И… что случилось дальше? — я беспокоюсь больше не о том, что услышу, а о факте, что могу коснуться болезненной темы, но ошибаюсь: его невозможно ранить подобным. — Я убил, — шепчет он, все ещё не глядя на меня. — Вырвал им глотки, всем… Я непонимающе смотрю на Лео, который, оценивая ситуацию, продолжает рассказ сам, пока я вожу пальцами по леденеющей коже Хонбина. — Его пытали, но ничего не менялось, — осторожно произносит Тэгун. — Тогда на одной из пыток он разорвал шеи нескольким надзирателям, и его заковали в цепи как невменяемого социопата. Но во мне не появилось ничего из того, что Хонбин ожидал найти, когда поднимал свои глаза к моим. Если он и зверь, то давно приручённый. Может быть, не мною, зато я позволила ему приручить себя. И этого достаточно, чтобы ничего не менялось. — Постепенно интерес к нам пропал, и ключи удалось достать, — вздохнув, продолжает Тэгун. — Оставалось ждать момента. И вот ведь совпадение: они решили обыскать камеры. Тогда-то мне и пришлось передать вам ключи, неприятное получилось представление. — Мы тратили на это месяц за месяцем, — я чувствую, как в Бине закипает злость, но знаю, что он способен себя обуздать. Мне все еще неясно, каким образом и за что эти двое попали в «Круссар», и я не могу сопоставить свои догадки с полученными сведениями. Причем тут война за наследство? Что есть это наследство? Кем эти двое приходятся друг другу и кто они? Что собираются делать дальше и какова моя роль во всём этом? И последний, пожалуй, вопрос: кто я для Хонбина и есть ли мне место в его жизни? Или это два вопроса? Боже мой. — Идея с собаками тоже появилась достаточно давно, — Лео прерывает мои терзания. — За несколько пыток я осведомился о том, где их содержат и как воспитывают, и это, надо сказать, пригодилось. Хорошо, что их всё ещё держат. И снова я содрогаюсь от мысли, что что-то делалось на авось. Теоретически этих собак могло уже не быть, или двор мог быть устроен иначе, но им удалось каким-то образом все просчитать. Подробности не сильно меня беспокоят. — Но почему они не тронули нас? — спрашиваю я, не в силах поверить в реальность нашего побега. — Дело в заборах, — Хонбин наконец приходит в себя. — Они увлеклись решетками и оградили главный вход от остального двора. Туда Тэгун выпустил свору, и это отрезало нас ото всех, кто остался внутри. Мы все молчим, и через время я понимаю, что от меня чего-то ждут. Только вот я не могу определить: реакции или какого-то шокирующего признания? Хонбин разглядывает моё лицо, будто пытаясь выучить каждый его миллиметр, и устало улыбается. Его беспокоит, что я думаю? — Чего вы от меня сейчас ждёте? — я начинаю раздражаться из-за напряжённости ситуации. — Восхищения, удивления, страха. Да хоть чего! — возмущается Лео. — Ты, в любом случае, должна всё знать, если остаешься с ним. — Это было необязательно, — прямо отвечаю я, глядя в его сторону. — Как ты можешь узнать о таком и даже не поменяться в лице?! — Тэгун не то, чтобы злится, но его самоконтроль определённо слабеет. — Я туда не за святость попала, — напоминаю я, прежде всего, самой себе. — Мне есть с чем сравнивать, но я не могу его судить. Только не я. Теперь уже я теряюсь в сомнениях: поймут ли они меня и философию, которой подчиняется моя жизнь? А изменились ли, в сущности, мои принципы? Трудно говорить об этом, укутавшись в одеяло и поглаживая чью-то обнажённую спину. Чему теперь есть место в моей жизни, а чему нет, я уже не знаю. Стоит подумать об этом позже, в более подходящем месте. Тем не менее, взгляд Хонбина всё так же мягок. Он не сканирует меня, не изучает, а просто смотрит так, будто нежно касается моего лица. Как возможно делать это взглядом? Я не знаю, но это даже не позволяет мне сразу заметить, что Лео уже нет в комнате и мы снова остались вдвоём. Он кладёт голову мне на плечо, и я чувствую его губы на своей шее. Но он не целует её, а будто бы случайно касается, и это меня веселит. Возможно ли сохранить невинность, пройдя через все те ужасы? Наверное, это выбор каждого. — Но как вы общались между собой? Камеры ведь в разных блоках, — тихо спрашиваю я, водя ладонью по его волосам. Он долго не отвечает, и я даже думаю, что он уснул, как это иногда бывало. Но Бин поднимает голову и долго смотрит в мои глаза, прежде чем ответить. — Женщины иногда не замечают, когда их используют, — почему-то в его словах нет даже тени насмешки — только боль. — Особенно, когда маниакально влюблены. Внутри меня разгорается пламя ненависти, когда перед глазами встает образ рыжеволосой медсестры. И это скорее не ревность, а ярое отвращение. Что она готова была с ним делать, лишь бы присвоить себе? На что пошла бы, не окажись я в камере напротив? — Я внесу её в лист ожидания. «Смерти» — заканчиваю я у себя в голове, но каким-то образом понимаю, что Хонбин знает, о каком листе я говорю. Вероятно, он всё знает. — Я не хочу, чтобы твоя месть стала единственной причиной, почему ты согласилась уйти со мной, — уже достаточно серьёзно говорит он, ища что-то в моём взгляде. «Тогда, там ты дал мне единственную цель — отомстить. И я приду за каждым, кто посмел коснуться нас. Я тебе обещаю: они будут умолять меня», — думаю я, кладя голову на его грудь. Сердце так громко бьётся, так ровно, так спокойно. Я совсем не такая, как ты.