О чём не упоминают в летописях

Метель разгоняла по городским улицам ровный густой покров. Если бы не вой в водосточных трубах, то можно было бы решить, что ветра нет, а снег лишь повис, скованный внезапно пришедшим от гор холодом. Покрылись хрустящей коркой ручьи, а с низеньких крыш квартала ремесленников спускались искристые завитки льда. Зима в землях Дома Аркс — великая редкость. Пусть город расположился не в самых жарких краях, а до Ночер, Пыли Веков, его отделяла огромная территория, наибольшим проявлением погодного своеволия были ливни и редкие ночные заморозки. А тут... вьюга. Надо же. Когда с неба посыпались первые снежинки, люди смеялись, с удивлением разглядывая такую невидаль. Но на утро снегопад не прекратился и начал заметать пороги, и кто-то не слишком разумный ляпнул, что-де зима означает приближение северной владычицы. Её никто из местных никогда не видел, но все благоразумно опасались... Через неделю мороза (да что за мороз при таком пушистом снеге?) молодые лекари зиккурата бальзамиров осознали простую истину: магия смерти не справлялась с простудой и текущим носом. Значит, всё это сопливое богатство достаётся им. Анасфено, ученик двух великих наставников и головная боль обоих, не имел ничего против наплыва больных. Лучше уж варить пастилки, рискуя отравить пациента, чем таскать на своём же горбу свежие трупы. Благородные леди и лорды приходили и уходили, порой оставляя мелкие монетки и записки. За минувшие дни молодой бальзамир собрал с десяток таких и теперь всерьёз задумался, не воспользоваться ли каким-нибудь из приглашений. Посетить ли почтеннейшую Сиберу этим же вечером? Или господина Итериса? Говорят, у него на ужин в холода подают горячий шоколад. Или перечитать коллекцию ещё раз и выбрать кого менее чихающего? Додумать ему не удалось: в приёмный зал ввалилось очередное теплолюби... вое... существо...

***

Вкусы у бальзамира Анасфено никогда не были слишком уж жёсткими и категоричными. Пожалуй, они даже допускали вариативности чуть больше, чем разрешали общественные нормы, но в тот миг и эти рамки затрещали по швам. Вошедший терялся в мехах, которые на себя натянул, и больше походил на снежную бабу. С него стрясся целый сугроб, пока он шёл до свободного кресла, и сугроб поменьше, пока снимал шубу. Под всем этим лохматым богатством скрывался махонький человечек, скромностью габаритов сравнимый с девицей. Лицо его пылало, собранные в небрежный пучок волосы слиплись, а походка грешила нетвёрдостью. Всего несколько минут вытерпев неуклюжий осмотр Каероса, он зашипел, требуя лекаря, а не коновала. По тому, как привычно потянулась маленькая ручонка к пустому поясу, нетрудно догадаться, что больной принадлежал к воинской касте. Дабы спасти незадачливого коллегу, Анасфено качнулся, стряхивая ноги на пол, выбрался из своего закутка и потрусил в начало зала. — Мессир, мессир! — замахал он обеими руками, как мельница лопастями, столкнулся с кем-то из младших бальзамиров, ойкнул и снова закричал: — Мессир, прошу ко мне! Зачем вам этот олух? «Выберите другого олуха — меня!» — читалось продолжение в грязно-серых глазах пациента, уставившегося на бегущего к нему лохматого рыжего типа в мантии ученика. То ли его разум не затмил простудный жар, то ли зрелище было слишком очевидным. — Позвольте вашу шубу, мессир! — пел вокруг него соловьём Анасфено, а несчастный морщился и вздрагивал от то и дело проскальзывающего в голосе акцента. Ну да, с пением у бальзамира было чуть лучше, чем у голодного волка в заснеженном лесу, но разве нужно так кривиться?! Коротышка, лишённый последнего источника тепла, плёлся за ним, ёжась и пряча ладони в рукавах. Щёлкал зубами. Таращился краснющими глазами, усаженный в кресло, обтянутое дешёвым ситцем. — Два дня — настой корня бетиции красной и растирание мазью из жира тайсы с крапчатым лопухом, — не дожидаясь вопросов, хмуро сообщил он. Взгляд то и дело принимался ласкать брошенную на кушетку шубу. — Сбил температуру. Сон тоже сбил. Закончился настой — снова жар. «Добейте, если лечить не умеете», — молил он безмолвно, жмуря воспалённые веки. Анасфено постарался улыбаться как можно дружелюбнее. — Очень даже неплохо... На него посмотрели как на дурака. Улыбка съёжилась сама. — Позвольте вас осмотреть, мессир, — мягко попросил лекарь и сам же поспешил помочь расстегнуть тёплый жилет и рубашку. От смятой ткани и волос пахло терпким потом, горьковатым лопухом и причудливой смесью магических сил. Что-то было не так. Анасфено старался не пялиться, но то и дело останавливал взгляд на деталях одежды и вида замученного пациента. Если поначалу он принял цвет его глаз за серый, то вблизи и вовсе не смог сказать, что это за оттенок. Да и волосы, мышистые, вроде и русые, отблёскивали и кофейным отваром, и пеплом, и каштановым мёдом. — Точно. Мёду бы вам, — побормотал Анасфено, замерев в нелепой позе, согнувшись пополам и с ладонями, прижатыми к безволосой груди. Он думал только о том, как это у едва стоящего на ногах человека с воспалением лёгких за несколько дней лицо не заросло щетиной. — Чтоб поспали. — Вы собираетесь трогать меня своими ледяными руками до скончания мира? — поинтересовался больной, не пытаясь отстраниться. На такую мелочь у него просто не осталось сил. — Я хочу вернуться домой до темноты. — Охо-хо, почтеннейший, — поспешно отдёрнул и спрятал за спину руки Анасфено, — боюсь, вам придётся остаться в нашей благословенной Матерью обители. — Благословение Смерти? При всём моём уважении — обойдусь. Его шустро подхватили под острый локоть, разворачивая, раз уж встал, в сторону, противоположную выходу. Беднягу затрясло, но бальзамир придерживал его, горбясь и подстраиваясь под шаги, жизнерадостно обещая, что за день-другой всю болезнь из него вытрясут, а после ещё и зачаруют так, что сможет в проруби купаться. — А звать-то вас как? — вспомнил о необходимости заполнить бумаги Анасфено, вцепившись в позеленевшего от таких обещаний коротышку. Ноги у того задрожали пуще прежнего. — Звать? — просипел он едва различимо, окидывая взглядом заполненный зал в надежде найти лекаря поадекватнее. Увы, желающих излечиться было слишком много, а те, кому повезло немного отдохнуть, старательно не смотрели в их сторону. Осталось принять происходящее, смириться и тихо помереть на пороге этого малоприятного заведения. И лучше это сделать с честью. Голос, осипший от изнуряющего кашля, почти не дрожал: — Меня зовут Сарин.

***

Анасфено смотрел на спящего и не мог понять, как это мелкорослое создание ухитрилось так разболеться. Тепло на улице, а он в своей шубе-палатке может хоть гнездо свить и перезимовать! Что за теплолюбие... В тех промежутках, когда Сарин просыпался, лекарь пытался разузнать, из каких он краёв. Даже на местного — южанина, что могло бы несколько оправдать такую хрупкость — он совсем не походил. Что уж говорить о более жарких землях? В имперских герцогствах, особенно западных, встречались такие светлокожие, но росту в них было чуть ли не вдвое больше. Необычно всё это. Да только пациент не желал ни в чём признаваться, и Анасфено в конце концов отстал. Ему предписывалось наблюдать и отмечать все изменения в состоянии больного, но шёл уже седьмой час, а ничего не происходило. Будто не в этот инкубатор инфекций он собственноручно залил четыре сильнодействующие микстуры! Но — нет. Ничего. Как полагалось в таких случаях, Анасфено взял пробы крови и слюны и теперь возился с ними за столом в той же комнате. Наставники пришли бы в ярость от такой безалаберности, но кого ещё оставить присматривать за этим... как его, Сарином? Молодой лекарь искоса глянул на спящего. Тонконосый, симпатичный и уже не напоминающий злобное воплощение бюрократии. Приятный типаж. А вот воспаление — не слишком. Анасфено искренне надеялся, что просто не освоил прослушивание внутренних органов и теперь ошибся в диагнозе. Если это милое, но нелепое создание умрёт у него на руках, уморенный самолечением, будет очень... неприятно. А с таким везением оно ещё и стены кровью на прощание забрызгает. И будет бедный лекарь лежать в обмороке до скончания веков. От такого не спасёт и стопка успокоительного бальзама, принятая для адекватного анализа проб. Ближе к утру Сарин принялся ворочаться, кашлять и стонать, и бальзамир уселся рядом, меняя компрессы и не давая больному раскутываться. Так их и застал Терос: в одной постели и рука об руку. Старший коллега прикрыл дверь и прислонился к косяку, не пытаясь скрыть сочувственной иронии. Даже его тощая косица, перекинутая на плечо, неким таинственным образом источала яд. — Не старайся ты так, — посоветовал Анасфено бывший приятель, заложив руки за спину и покачиваясь на пятках. — Он не оценит твоих стараний и одарит в лучшем случае монеткой, а не интимной болезнью, как ты любишь. Если Анасфено и обиделся, то не подал виду. Рассеянно улыбаясь, он пожал плечами и вернулся к полосканию платка, лежавшего на лбу у пациента. Теросу это не понравилось. Оттолкнувшись от стены, он плавным движением пересел на другой край кровати, и та скрипнула, заставив Сарина заёрзать и перекатиться на другой бок. — Не протянет долго, — сообщил Терос чуть погодя, понаблюдав за коллегой. Узкая ладонь легла на потный лоб, стряхивая бесполезный компресс, и Сарин тихо, умиротворённо вздохнул. — Что-то ты делаешь не так, недоучка. Давай-ка лучше поменяемся. У меня отсыпается госпожа Датерис с кишечной непроходимостью. Анасфено нахмурился. Госпожа Датерис, милая старушка под полторы сотни лет, была у них частой гостьей. Позаботиться о ней смог бы и младший подмастерье, а благодарила за помощь она щедро. С чего Теросу меняться? Он уставился на него, комкая платок. — Кто этот коротышка? Терос вздохнул: — Глава круга телепатов. Играет иногда в шахматы с милордом Энриксом. Если он будет совсем плох, я его выпотрошу и сошью заново, и всё будет в порядке. А у тебя он умрёт. И Бальзамин спустит шкуру не с любимчика, а с меня, потому что я всё знал и не вмешался. Иди к Датерис. Получишь пригоршню золотых и поцелуй в щёку от старушки, а я просто сделаю то, что должен делать лекарь. И заодно спасу свою карьеру. Ну что ж ты за нечеловеческий упрямец... Анасфено поднялся, не глядя на Тероса. Сарин, расслабившись под холодной ладонью, стал словно бы меньше. Под глазами чернело, а кожа начала отдавать восковой желтизной. Терос некромант и хороший врач. В Империи таких называют целителями и берегут, прощая чуть ли не любые грешки. Дома Мортис уважают их не меньше. Терос справится, конечно, справится... если только не ошибётся так же, как и его менее талантливый приятель. Занятно, как близки взгляды на травы у разных культур. Имперские традиции предписывают использовать корень крапчатого лопуха лишь при тяжёлых болезнях и в крохотных пропорциях из-за его способности «разжигать огонь» в жилах. И Бальзамин, и мессир Архазар сходятся во мнении, что это болотное растеньице способно свалить на долгие недели крепкого работягу, иссушив его до полусмерти. Опасную травку сложно достать так далеко на юге, а купить — почти невозможно. Жир тайсы и бетиция красная — хорошие средства при лихорадке и внутренних воспалениях, но простонародье во все времена предпочитало пользоваться тем, что легко обменять или собрать в ближайшем лесу. Даже благородные леди и лорды предпочитали отдавать золото за магию, а не за редкую траву. «Думай, недоучка. Думай. Ты слышал что-то, ты помнишь что-то... и что-то понимаешь». Анасфено, уже и вовсе не поднимая глаз, прошёл к столу. Чтобы взять новые пробы, ему пришлось собрать в охапку остатки воли и чувства долга. Крапчатый лопух, бетиция и жир толстой северной крысы. Неоправданно дорого, несочетаемо и непопулярно. В Белом Городе нет никого, способного продать запас этого добра, чтобы хватило на несколько дней регулярного применения. Значит, мелкорослый глава круга телепатов или запасался, или вёз всё это из других земель. Может, хотел продавать, а может, знал, что пригодится. Первое можно отмести сразу: торговцы предпочтут раскошелиться на помощь бальзамиров, чем рисковать товаром. Богатый дурак? Экспериментатор? Или полностью осознающий, что делает, человек? «Нечеловеческий упрямец...» Нет. Не человек. — Терос, — попросил шёпотом Анасфено, отодвигая стёклышки от увеличительных линз, — принеси мне новый набор реагентов и колб, эти уже никуда не годятся. Ещё — столько корня крапчатого лопуха, сколько найдёшь. — Ты его добить хочешь? Он и так чуть дышит, — возразил Терос, в самом прямом смысле видящий, как из больного уходит по каплям жизнь. Отбросив край одеяла и не давая Сарину забраться обратно, он перевернул его на спину и прижал ладонь к вздрагивающей груди. — Проще заменить ему лёгкие. И если ты уйдёшь отсюда подальше и велишь подготовить операционную, я этим и займусь. Нужно резать. — Нет, — вздохнул Анасфено. Качнувшись на стуле, он сдёрнул с тумбы рубашку Сарина и зарылся в неё носом. На лице проступила смутная, неуверенная пока тень умиротворения. — Нет, лечить. — Сжечь живьём, ты хочешь сказать? — Крапчатый лопух. И сонные звёзды. Что у нас есть из минеральных резонаторов? Терос смотрел на него как на безумца. — Ашариты. — Сгодится. Мне нужно убедиться, что я всё понимаю правильно, — забормотал под нос Анасфено, отмахиваясь от коллеги жестом, в точности скопированным у наставника Бальзамина. Нос его покраснел, а щёки и уши пошли кирпичного цвета пятнами. — Что это не ошибка, а он — не везучий сумасшедший. Добавь к обычным реагентам толчёный агат. Если он не человек, а то, о чём я думаю, реакция будет быстрой и очевидной. И мы вылечим его, Терос. — Обернувшись к целителю, он улыбнулся. — Так, как раньше никого не лечили. Не забудь о госпоже Датерис, пошли к ней кого-нибудь поприятнее. Будет неправильно сбросить её на какого-нибудь болвана. — С чего ты вообще взял такую глупость? — зашептал ему в тон Терос, не спеша бежать и выполнять поручения самого болванистого из всех болванов в зиккурате. — Что за «не человек»? — Сколько нужно этого проклятого лопуха, чтобы убить здорового мужчину? — Полудюйма толщиной в мизинец свежим, пятой части унции сушёным. — Два дня он растирался мазью с лопухом и сбил жар. Сбил, а не наоборот. Добавлял в эту смесь сонных звёзд и лечился, потому что знал, что наши травки ему — что мёртвому припарка. Не веришь — сам понюхай, — ухмыльнулся Анасфено, швыряя Теросу на колени смятую рубашку. — Этому животному нужно только помочь, и с воспалением он справится сам. Оно лишь последствие. Целитель молчал. Безумные идеи Анасфено, его убеждённость пугали. Он же недоучка... — Если воспаление лёгких — такая мелочь, что же с ним на самом деле? — спросил он, аккуратно складывая рубашку, пропахшую ядом. Анасфено легкомысленно хихикнул: — Реакция на неподходящий климат.

***

Чудовищную нелогичность, переполняющую теорию Анасфено, нужно было привести в подобающий вид. Нелепые отговорки не принял бы ни Бальзамин, ни мессир Архазар, а отчитываться за изведённые лекарства придётся. Терос сам вызывался сочинить удобоваримые объяснения и писал отчёт, в перерывах забавляясь с кровью больного. Агат под ней плавился и пузырился после простейшей манипуляции. — А стимуляторы ты... — Рассыпал, — предложил Анасфено, раскинув руки. Выбираться из постели не хотелось. — Я постоянно что-то рассыпаю, никто не удивится. — За этот лопух Бальзамин из тебя душу вытянет. Любимчик наставников вяло пожал плечами и закрыл глаза. Двух часов интенсивного сбрасывания стресса и трёх — сна — было маловато. Голова думать отказывалась. — Лечили стандартно, — бубнил тем временем под нос Терос, перечитывая написанное. — Сбили жар, поколдовали над мокротой, изгнали инфекцию, прогрели... Оставим на пару дней? — Обязательно... Я хочу видеть, как он вылечится. Когда выпадает шанс наблюдать дра... Анасфено осёкся. Весь этот долгий день они старательно избегали говорить опасное слово вслух. Только смотрели на огненную кровь и изводили запасы минералов. С каждой новой пробой те плавились охотнее, с треском и искрами. Когда пауза стала неприлично длинной, Терос откашлялся: — Скажи, недоучка, как ты вообще понял? Если бы он достался мне, нечеловеческое происхождение было бы последним, о чём бы я подумал. Магия — да, случайность — обязательно... — Мессира Архазара слушал внимательно, — соврал Анасфено. Хлопнув ладонью по простыне, протянул: — Иди уже, после ошибки поищешь. Я устал, как собака, но один после такого не засну. Говорить о том, что прежде ему довелось увидеть драконов вблизи, он не собирался.

***

Сарин покинул зиккурат через трое суток: ослабленный организм пришлось подстегнуть уже традиционными способами лечения. Увёл беднягу его ученик. Судя по лепету мальчишки, он перепугался до полусмерти, не найдя наставника дома, и всю ночь метался по улицам, страшась обнаружить в снегу окоченевший труп. То, что в такую погоду замёрзнуть невозможно, Анасфено говорить не стал. Только пообещал себе приглядеться получше и к мальчишке. Если в городе живёт целых два огнедышащих животных, лучше об этом знать. Неизвестно, что произойдёт, когда по весне кто-то из них замочит ноги. Снегопад закончился через декаду, и поток больных сократился вчетверо, пока и вовсе не иссяк. К тому времени Бальзамин прознал о чудовищных растратах, но отчего-то наказывать ученика не стал. С Теросом же Анасфено снова поругался: сыграла в этом роль и полная несовместимость взглядов на лучший способ наложения швов, и интимные пристрастия. Краткая эйфория от идеально проделанной работы слишком быстро сменилась рутиной. Терос никому не болтал о странном пациенте, из-за которого он в ту ночь упустил золото и благодарность госпожи Датерис, и Анасфено был ему за это благодарен. Он и сам не понимал, отчего заботится о благополучии и сохранении инкогнито этого крохотного существа. Господин Сарин не приходил к нему с благодарностями и привычными всякому бальзамировщику подношениями. Более того, он и вовсе не знал, кто спас ему жизнь: одурманенный усталостью, он едва ли соображал, куда ведёт его верный ученик, а после не был уверен, была ли эта болезнь на самом деле. В городе поговаривали, что обычно все свои беды и невзгоды глава круга телепатов предпочитал оставлять в кабаке — со всеми причитающимися последствиями. За ту зиму, сменившуюся короткой и слякотной весной, Сарин больше не болел. Оно и к лучшему, слишком уж затратным и физически тяжёлым оказалось лечение. И всё же, вопреки всякой логике, Анасфено изредка о нём вспоминал. Гадал, какого всё-таки цвета у него глаза и куда он дел свою огромную шубу. Свил ли в ней гнездо? Оброс ли, или его шкура покрывается чем угодно, но не человеческой шерстью? Где собирается пополнить запасы редких лекарственных травок? Не думает ли отбыть в края, где не бывает случайных морозов и риска погибнуть от дурацкой простуды? Вот это было бы доса... Нет. Слишком много мыслей для одного дракона.