О чём не упоминают в летописях

Понятие кармы не слишком почиталось в местах, где он родился. Великие предки и вселенские начала — да. Но карма... Однако же сама судьба требовала, чтобы Анасфено смирил гордыню и прекратил выпендриваться. Потому что иначе, чем кармической справедливостью за бесстыдно прожитую жизнь, происходящее с ним не назовёшь. Всё началось зимой. Самое гнусное всегда начинается в холода, когда люди заболевают, а бумаги копятся. В этот раз к привычным тяготам лекарской жизни прибавилась война. Довольно вялая, но потребовавшая около трети бальзамиров на нужды армии, и обоих наставников молодых лекарей — в ставку командующего. Мессир Архазар оставался советником лорда, его отъезд был делом решённым. Бальзамин же отправился лечить. Так утверждал он сам, а спорить с ним боялись. Зиккурат бальзамиров, оставшийся без попечительства, ликовал. Формально светлые умы Аркс подчинялись малому кругу совета, на деле же — никому. Пользуясь моментом, самые талантливые переключились на собственные исследования, а самые робкие приняли тройную нагрузку. Анасфено не относился ни к тем, ни к другим, потому предпочитал по мере возможностей отлынивать от работы и наслаждаться всяческими, обычно недоступными, аспектами общения. Три ночи в декаду он проводил в кабачке с забавным названием «Пьяная монашка», шесть — в чужих постелях, и ровно одну — за изучением последних исследований, пришедших из святая святых научного мира — подземного города Ночер, дабы не перегружаться. Ничто не обещало неприятностей, кроме опыта. И этот мерзавец оказался прав. Возвращение мессира стало неожиданным. Неприятным. Даже постыдным. Появился он, как и обычно, из тени и песка, переместившись на многие мили, через всю долину Ида, дабы побеседовать с Анасфено о крайне важном и спешном деле. Не обнаружив ученика, старый лич методично обошёл комнаты всех известных его любовников, задавая ровно один вопрос... Говорили, что старик обнаружил любимца в кладовке, совершающего то, за что в борделях берут немалые деньги. Говорили, что Анасфено от испуга позабыл, как пользоваться своими интимными принадлежностями. Говорили... Да много чего говорили, и всё такое, от чего хоть в петлю полезай со стыда. На самом же деле мессир Архазар постучался ровно в тот момент, когда Лисс, один из сотен младших бальзамиров, травил байки, разминая любовнику потянутую поясницу, давно покончив со всем остальным. Прервав сие действо, лич попросил юношу удалиться, а Анасфено — потратить некоторое количество времени на создание эликсира особой важности. Лисс, донельзя смущённый, отправился к себе, но отнюдь не нагишом, как шептались в скрипториях и библиотеках: Архазар дал ему время натянуть штаны, ворча, что во времена его юности лаборатории использовали для колдовства, а не безобразий. Поясницу он вылечил короткими жгучими чарами, посоветовав впредь не предаваться соитию, стоя на ушах. Преимущества учёбы у давно мёртвого и потому не ведающего ханжества мага стали для Анасфено ещё более очевидными. Избавленный от нотаций и насмешек, он быстро расправился с нужным зельем и остаток времени помогал мессиру с его работой. В процессе, ухитрившись разговорить лича, узнал последние новости с полей, похихикал над нелепыми переговорами и разбил два десятка склянок, услыхав о Сарине. Возвышение дракона, разумеется, не прошло мимо его ушей. Многие удивлялись, как это лорд выбрал себе в советники телепата-чужеземца, словно позабыв, что это не первое странное решение правителя. Отъезд вместе с лордом, дабы присутствовать при переговорах с имперцами — великая честь и знак высочайшего доверия. Анасфено чувствовал некоторую тревогу, но не принимал её всерьёз. Что может случиться со скромным чиновником в лагере, полном воинами Дома Аркс? «Ранили. Едва не выпустили кишки. Нашли в полуобращённом виде — и где? Снова в сугробе! О, вселенские начала!» Ему хотелось взвыть. Прожив несколько долгих столетий в своём родном мире и почти триста лет проскитавшись по этому, Анасфено встречал самых разных существ. Некоторые его раздражали, некоторые забавляли, а с некоторыми он спал. Сарин был не единственным, пробудившим в нём интерес и даже некоторое восхищение, но на данный момент самым ближайшим. Так, во всяком случае, молодой лекарь оправдывал нахлынувшее вдруг чувство пустоты. Сарин — дракон. Раненый дракон, отданный в руки Бальзамина Второго. Что с ним может сделать полубезумный старикан, и представить страшно. — А если он ему крылья отрежет? — шёпотом, напрочь севшим голосом спросил Анасфено, собирая осколки под суровым взглядом наставника. Мессир Архазар кивнул: — Хотел. Я запретил. В голове помутилось. Оставив совок на полу, Анасфено обернулся к личу и, едва не молитвенно сложив руки, зашептал: — Разрешите мне помочь, мессир. Прошу вас. Умоляю. Здесь я всё равно бесполезен, а там... Это же Сарин! Невзрачный коротышка с умными глазами и нездоровой страстью к алкоголю, чужак и чудак, побеждающий в шахматы самого лорда. Дракон, невесть зачем ушедший так далеко от дома. Просто хороший парень, которого любят проститутки, слуги и бедняки, потому что ему хватает совести вести себя с ними по-человечески. Анасфено не знал, какие мысли крутятся в желтоватом черепе наставника, да и не думал об этом в тот момент. Только представлял в красках, как его друг, сам не подозревающий о такой привязанности к себе, умирает под цепким взглядом маньяка от медицины. Архазар кивнул вновь. Кажется, он понимал куда больше, чем говорил. — Бальзамин слишком занят, чтобы уделить ему достаточно времени, — проскрипел он с обычной бесстрастностью. — А прочие его ученики бестолковы и не справятся с уходом за раненым. Но Бальзамину знать о вашем присутствии не обязательно. Вы меня поняли, юноша? Ученик закивал так сильно, что потерял равновесие, порезал руку, угодив ею в собранные осколки, побледнел и лишился чувств. В такие моменты старый лич больше обычного сомневался, стоило ли вообще браться за его обучение.

***

Ну а дальше... Карма. Несколько прекрасных вечеров Анасфено провёл у постели дракона, взбивая подушки и отпаивая несчастного составами собственного приготовления. Лечебные свойства последних оставались под сомнением, зато вкус был хорош. Знакомство прошло отлично: Сарин, обездвиженный и страдающий от боли и безделья, с удовольствием беседовал обо всём подряд и вежливо смеялся над шутками нового приятеля. Анасфено предпочёл умолчать, что они встречались прежде, и просто наслаждался, изредка отвлекаясь на строгие выговоры. Он, конечно, понимал желание Сарина пощупать распоротое брюхо, но очень не хотел упасть в обморок, если из него выпадут кишки. Он приходил, когда Бальзамин удалялся в свой шатёр, и сидел до рассвета. Часто — просто разглядывал, как Сарин спит, переполненный целительной магией, но иногда решался поднять одеяло. Как он говорил сам себе — ради научного интереса. В получеловеческом виде кожа дракона покрылась тонкими чешуйками, мелкими и мягкими, прогибающимися под пальцами. Чертовски тёплыми. Анасфено надеялся, что Сарин никогда об этом не узнает. Всё шло слишком хорошо. Настолько, что они пооткровенничали о покинутом доме. Настолько, что Анасфено рассказал, откуда именно родом, а Сарин не расхохотался, называя его умалишённым лжецом. Настолько, что в какой-то момент его язык оказался во рту у дракона. Дважды. Какой же он болван. Сарин запустил в него подушкой. Нет, право, что он ещё мог сделать? Закричать, перебудив половину лагеря? Рискнуть и без того ослабленным здоровьем и вскочить с кровати, чтобы защитить свою честь? Он швырнул подушку и едва не отключился от боли, а Анасфено даже не понял, почему он разозлился. Должно быть, глупее, чем целовать воспитанного в жёстких традициях зверя, были попытки доказать этому зверю, что он неправ. Бальзамировщик говорил с такой убеждённостью, что его поймут, а ему велели убираться и больше не приходить. Видимо, попустительство Бальзамина и равнодушие мессира Архазара создало в зиккурате атмосферу вседозволенности, противную всему остальному миру. Мерзкому, отсталому, варварскому миру, погрязшему в условностях. Домой захотелось с новой силой. Не решившись проситься обратно в город, Анасфено проводил дни в походной лаборатории, а вечерами читал наставнику отчёты и личные письма. Спал он плохо. От досады он попытался пить, но в одиночестве на него нападала тоска. Заняться было решительно нечем, и из всех доступных вариантов остались лишь прилежная учёба и сплетни. Ни на секунду не сомневаясь, Анасфено выбрал последние. О том, что Сарин посетил имперского кардинала с личным визитом, он услышал от стражи. Наладить контакты с противником и вести переговоры в обстановке взаимного уважения — весьма достойный шаг. Смущала лишь мелочь: именно этот кардинал и проверил драконью шкуру на прочность. Что можно обсуждать со своим несостоявшимся убийцей? Сатисфакцию, не иначе. Или — здесь бальзамир засмеялся так, что выронил очередное письмо — грязные домогательства. С кем ещё, как не с профессиональным исповедником? Он мог долго измываться над несостоявшимся другом и попутно жалеть себя, но четыре дня спустя природа и случай выгнали его на мороз. Дождь сменился снегопадом, к белой пелене прибавился ветер, и шатёр мессира Архазара, стоящий отдельно от других, смело. Книги, защищённые магией, не пострадали, но вот сам мессир, дурно переносящий всякую слякоть... Оставаться с ним не хотелось: старые кости кровоточить не могли, но колдовская кожа висела лохмотьями там, где успела соприкоснуться с водой. Анасфено брёл по засыпанным дорожкам, любуясь бескрайними полями. Думал, что сказать наставнику о своём побеге, ловил снежинки ртом... Налететь на идущего навстречу коротышку — тоже карма, ничто иное просто не способно столкнуть двух не желающих встречи людей в переполненном лагере посреди метели. Сарин, вопреки страхам молодого бальзамира, не стал кидаться на него с кулаками. Он его и вовсе не узнал, больше озабоченный поисками сапога, застрявшего в снегу. Анасфено даже решил воспользоваться моментом и удрать, но вдруг понял, что не помнит, с какой стороны шёл. Снег валил ровной и плотной пеленой, заметая следы. Шатры, и без того раскинувшиеся слишком далеко от лаборатории, растворились в сумраке. — Знаешь, — с сомнением предложил Анасфено, когда мимо него прошли, делая вид, что не заметили, — лучше остаться здесь. Если ты не провалишься в снег по самую маковку, то почти наверняка уйдёшь в неправильную сторону. Мы на окраине, так что есть все шансы перейти границу и наткнуться на имперский патруль. Что делают эти фанатики с бесами? — Я не бес, — соизволил отозваться Сарин, перчаткой смахивая снежинки с волос и бровей. Обернуться и не подумал, но хоть остановился. — Бесов не существует. — Ты это рыцарям ордена Розы скажи. Ободрённый, Анасфено попытался отряхнуться и сам, но быстро бросил заранее обречённое на провал занятие: длинные космы перекрутил ветер, а влажность сделала всё остальное. Если бы он решил потрясти головой, она бы зазвенела. От холода начинало сводить пальцы. — Рогатый, — перечислял он, щуря глаза в попытках найти укрытие, — крылатый. Чешуя эта. И когти. Кстати, а хвост у тебя есть? — Плохая попытка забраться ко мне в штаны, мужеложец. — Так ты всё-таки думаешь об этом, животное? Они помолчали, выщерившись кто в улыбке, а кто в бешеном оскале, а затем разом отвернулись, выискивая хоть огонёк, хоть силуэт палатки. Отдалённая перекличка патруля обманчиво звучала со всех сторон. Анасфено смирился первым. Сойдя с остатков тропы, он принялся разгребать ближайший сугроб, а затем деловито сдёрнул с себя плащ. Сарин глядел на него с лёгким ужасом. — Забирайся, — ухмыльнувшись, велел лекарь, помогая себе магией. — В снегу тепло. — Да ты с ума рехнулся. — Нет-нет, я точно слышал, что в сне... А, — дёрнул он Сарина за рукав, — ползи. Первые полчаса он потратил, убеждая советника лорда, что совсем не хочет уморить его в отместку за отказ. Ветер, почти нулевая видимость — до своих не докричишься, только выстудишь остатки тепла и сорвёшь голос. Заплутать и того хуже. А здесь и тропа рядом, и какое-никакое, а укрытие. Ещё час они вместе обустраивали нору, вспоминая не слишком почитаемые бытовые заклинания. Укрепляли стены, творили крохотные шарики огня и нехотя перебрасывались ничего не значащими фразами. То, что их укрытие начинает заносить, они поняли не сразу. Должно быть, слишком сильно старались игнорировать друг друга, скрывая неловкость. Или в снежном плену застряли два дуралея вместо ожидаемого одного. — Как думаешь, когда нас найдут? — спросил Анасфено, оставив попытки разгрести снег и вяло ковыряя дыру для воздуха. Сарин пожал плечами, съёжившийся в углу, и выдохнул очередной язычок пламени на ладони. — Ты не можешь позвать на помощь? — С травмами головы телепатические способности становятся нестабильными. Все претензии к кардиналу Гранцу. — Имперский недоумок, — вздохнул лекарь. — Мало ему было потыкать в тебя своим мечом... Помолчав с пару секунд, он ухмыльнулся от уха до уха и довольно расхохотался, стараясь не глядеть на потемневшее лицо Сарина. Он так искренне сердился, что удержаться было невозможно. — А превратиться? — без особой надежды и всё ещё хихикая, спросил Анасфено чуть погодя. — Ты и снег этот расплавишь, и с высоты увидишь, куда нам идти. — И улечу, бросив тебя одного... Не смогу, — хмуро буркнул Сарин. — Швы разойдутся, отключусь от боли, замёрзну. И тебе придётся жрать мой труп, чтобы продержаться в этом поганом сугробе остаток зимы. — Ты чего такой сердитый-то? Улыбнись. Если вдруг случится такая неприятность и ты и правда помрёшь, то представь, каково будет мне. Я же боюсь крови. Сарин поднял на лекаря глаза, брезгливо сморщившись, но встряхнул головой и отвернулся к стене. Губы его подрагивали. — Точно. И тебя вытошнит прямо на меня, потому что деликатному отношению к мертвецам бальзамиров не учат. — А кто бы? Бальзамин Альвар, мир его праху, был господином весьма прагматичным, Бальзамин Феарарон — старый козёл, а мессир Архазар сам слишком мёртвый, чтобы вспоминать о таких вещах. — Не дай Праматерь нам выжить, если на наши поиски отправится кто-то из них. — Ох не дай... Молчание снова затягивалось. Щель, прорытая Анасфено, медленно закрывалась, а от огоньков становилось душно. Вой ветра звучал натужно и басовито, нагоняя неприятные мысли. Вот будет потеха, если они закоченеют, зарывшись в сугроб, в десятке шагов от тепла и людей. — Кровь — это страшно, — заметил Анасфено, прислонившись к сглаженной пламенем стене и закрывая глаза. Молчать он не любил, но темы своих страхов обычно избегал. Демоны знают, зачем сейчас об этом вспомнил. — Иногда я лежу в темноте и думаю, что если зажгу свет, то увижу, что вся комната залита кровью. Глупо. Поэтому я ещё лет пятнадцать назад скопил денег и выкупил дом в городе. Зачаровал его всеми возможными способами. И в зиккурате стараюсь лишний раз не ночевать. Раненые, свежие мертвецы, запасы крови. — А я зиму не выношу, — отозвался из своего угла Сарин. — И замкнутые пространства. Анасфено огляделся. Выдохнул. — Извини. — Сам виноват, — отмахнулся советник лорда. Глядя в пол, подул в ладони и сжал комок огня, любуясь потёкшими по пальцам искрами. — Решил, что успею добраться до Бальзамина и попрошу обезболивающее. Нужно было дождаться утра. — Думаешь, не уснул бы? — Не выходит. — Ты прости, — сорвалось вдруг у Анасфено. Неловко улыбнувшись, он снял перчатку и протянул дракону руку. — Нехорошо вышло. Не хотел тебя пугать. — А целовать? — Целовать хотел. А злить — нет. — И часто у вас так делают? — Где именно? В зиккурате или в моём мире? Взгляд Сарина был слишком выразительным, и Анасфено рассмеялся. Опустив руку, пощёлкал пальцами, проверяя, не начал ли замерзать, и пожал плечами. — Не думай, что мой мир — один большой бордель. Нравы у нас вполне обычные: не донимай других и веди себя хорошо. И не ругай главу государства. Обычно этого хватает. А кто с кем спит, никого не интересует. Ты мил, животное. И вроде от меня не шарахался. Вот я и подумал, что наши симпатии взаимны. — Симпатии — возможно. Но делить ложе с мужчиной я не намерен. — Даже если у мужчины коса длиннее, чем у иной барышни? — Анасфено ухмыльнулся неприлично широко и похлопал по плащу. — Не делить так не делить, я понимаю слово «нет». Но пока пересядь поближе и не дёргайся: я просто тебя обниму. Мне всегда говорили, что я горячий. — Не хочу знать, кто и при каких обстоятельствах, — пробормотал Сарин, поглядел с тоской на хрустяще-ледяные стены их крохотного убежища и подчинился. Чтобы не засмеяться, наблюдая за передвижениями коротышки-телепата, Анасфено пришлось приложить море усилий. Рот его норовил расползтись в улыбке при взгляде, как тот перебирает ручками по расстеленному плащу и вздрагивает, задевая макушкой потолок. Вредный и упрямый зверь, но забавный. Всё веселье закончилось, когда Сарин с вибрирующим вздохом привалился к его боку и зажмурился. В свете огоньков лицо блестело от пота, а не сошедшие до конца синяки казались коричневыми. Прикосновения к животу советник не почувствовал. Видимо, до сих пор ходил в бинтах. — И как тебя можно бить? — поёжился Анасфено. Сентиментальной подоплёки вопроса не поняли. — Руками. Ногами. Как нравится, так и можно. А что? — Повторить хочу. — Тебе — не советую. Разве что когда я засну, да и тогда ты, скорее, запутаешься в собственных ногах и разобьёшь в падении лоб. — Заворочавшись, Сарин натянул капюшон своей подбитой мехом накидки и склонил голову к плечу. Колени он подтянул к груди, а ладони спрятал в карманах щегольской нижней мантии. — Мне повезло, что именно ты решил за мной поволочиться. Попадись кто крупнее и умнее, и мне пришлось бы несладко. — Да ты не так уж и трагично это воспринял, — хмыкнул задетый за живое Анасфено, но продолжать не стал. Приглядевшись к сонному лицу товарища по несчастью, толкнул его в плечо. — Эй, ты чего? А ну, не спать! Ты дракон или нет? — Дракон, дракон... Мы, драконы, холод не любим. — Заснёшь — замёрзнешь, дурень! — Сам говорил, что в снегу тепло. Я не сплю. Я думаю. Анасфено развернулся к нему лицом. То, что Сарин уже не шутит, доходило до него с трудом. При себе не было ни бодрящих настоев, ни банального нашатырного спирта, а бить и без того раненое существо он не мог. Даже для спасения его жизни. — Сарин, — придерживая голову, похлопал он по щекам, — эй, эй! Сарин! Это мне раскисать положено, а ты... ты же воин! Что с мечом, что с подушкой, чтоб тебя! Бальзамина ты не испугался, этого Гранца тоже, а теперь сдаёшься какому-то снегу! Ты должен быть сильным! Не смей умирать с... с мужеложцем в одном сугробе! — Анасфено... — прошептал Сарин таким голосом, что лекарь едва не взвыл от отчаяния. — Анасфено... заткнись и не мешай. Всеми божественными сущностями прошу. Анасфено моргнул. И зачем-то шлёпнул дракона по лицу в последний раз.

***

Раскапывали их долго. На процесс извлечения представителей интеллектуальной элиты некромантов собралось поглазеть достаточно народу, включая имперских послов. Бальзамин и мессир Архазар тоже присутствовали: первый — с надеждой получить в самоличное пользование свежий драконий труп, второй — излучая бесстрастность. Именно Архазару досталось проверить самочувствие коллеги-советника. — Вы не использовали поддерживающих чар? — строго спросил он у Анасфено, бледного до прозелени. Молодой бальзамир округлил глаза, попытался пригладить смёрзшуюся и колючую бородку и резко замотал головой. Ему и в голову не пришло колдовать, чтобы Сарин не переохладился. Только обнимать и молиться. Если бы лич мог прищуриться, то сделал бы это со всем возможным лукавством. — При таком количестве колдовства, что уже использовано на господине советнике, ваши стали бы избыточными. Прекрасная работа. — С ним ничего не случится? — шёпотом, чтобы не услышал Бальзамин, спросил Анасфено. — Он сумел дозваться до нас сквозь такую метель. Мы погрузим его в сон, дабы ускорить восстановление и исключить сосудистые патологии. Вы, я полагаю, не откажетесь перейти в подчинение Бальзамину, раз уж так озабочены состоянием господина советника? На этом замечании вид лекаря стал совсем несчастным. Не поднимая головы, он кивнул. — Но, боюсь, господин Сарин будет этому не рад. Последними его словами было «надеюсь больше тебя никогда не увидеть». — Пока спит, он и не увидит, — «утешил» его наставник. — А дальше выкручивайтесь сами. Буйство природы. Встреча, которой не могло быть. Глупая и бессмысленная череда случайностей. Бессчётное число ночей с болванами-приятелями. Несколько часов — с животным, с которым хотелось бы просидеть в снегах всю жизнь. Взгляды наставников. Взгляды стражи, слуг и других бальзамиров. Взгляды послов, то ли сочувствующие, то вежливо-брезгливые. Ещё одно несмываемое пятно в череде несмываемых пятен на и так загубленной репутации. Анасфено затравленно огляделся. Карма.