the execution

Он доехал до Бристоля, даже не заметив. Поездка превратилась в долгую медитацию с помощью радио, и заново прослушав либретто «Гибели богов», он ощутил приход внезапного вдохновения, которое частенько появляется в совсем неподходящей для этого обстановке. В сознание закралась мысль о том, чтобы свернуть на обочину, но он пересмотрел свое решение. Он ничего не напишет. Все вдохновение было сосредоточено в его голове. Это не всегда были звуки или слова, которые можно было перевести в ноты. Это было просто ощущение. Призрак Вагнера и его недостижимого музыкального гения все же имел сильную хватку, поэтому не оставалось ничего, кроме как слушать еще и глубже погружаться в медитацию. Если он доедет до коттеджа до того, как сядет солнце, то успеет записать пару мыслей на бумаге или сыграть на клавишах. Вот она, отправная точка для паранойи — в насколько плохом состоянии был старый инструмент и сколько своего времени он потратит на то, чтобы его настроить? Используя навык, который приходит только с наличием психолога в качестве девушки, он глубоко вдохнул и вспомнил о самом главном. Он будет совершенно один. На землю быстро опускались сумерки — солнце отдавало свой последний поклон, прежде чем тьма взяла бразды правления в свои руки. Тусклый свет еще освещал старую загородную дорогу, и он надавил на педаль газа чуть сильнее, испытывая острую необходимость добраться до места назначения, пока не стемнеет окончательно. Сразу за мостом в Вест Дин, где свет становился тошнотворно желтым в грузном летнем воздухе, он нажал на тормоз. Он резко остановился посреди одинокой проселочной дороги, которая вела дальше в лес и приближала его к уединению. Воздух застрял на полпути к легким. На фоне продолжало играть «Путешествие Зигфрида по Рейну». В кровь хлынул адреналин, заставляя крепче сжать пальцы на руле. Он потянулся, чтобы посмотреть на дорогу и на то, что его остановило. Можно подумать, он никогда не видел зайца. Видел, конечно. Однако было что-то странное в том, как животное застыло на дороге, прямо перед машиной, словно камень. Заяц был крупнее обычного, с медно-карими глубокими глазами, которые оценивали обстановку и смотрели на него с осуждением, как обычно смотрят дикие звери. Он не заглушил двигатель и не выключил радио, дрожащая улыбка коснулась уголка рта, когда чувство страха заставило его открыть дверь. Он неотрывно смотрел зайцу в глаза, выходя из машины, и встал перед животным. Чем ближе он подходил, тем неподвижнее, казалось, становился заяц, который даже не пошевелил ушами или длинными усами, к тому времени, как он понял, что понятия не имеет, зачем подошел так близко. Эта неподвижность не была следствием страха — она, скорее, была величественной, и он ничего не мог сказать на этот счет. — Уйди, — насмешливо произнес он, махнув рукой. Заяц не двигался. Страх исчезал, небо становилось темнее. — Уходи, ну же! Заяц слегка подтянулся на лапах, словно был готов сбежать или, может, атаковать. С малейшим шагом назад вернулся страх перед лицом природы, который предложил этот неожиданный момент для повторного рассмотрения принятого решения. Момент растянулся на куда большее время, чем обычно растягиваются моменты. Но он был человеком. Верхушкой пищевой цепочки. — Убирайся— — как только он подался вперед и раздраженно топнул ногой, заяц рванул назад вспышкой рыжевато-коричневого меха, и лишь дорожка разбросанных по обочине шелестящих листьев была указателем его направления, — отсюда. Не говоря ни с кем определенным, просто, чтобы закончить мысль. Слова застряли в его сознании. Это было странное ощущение, страннее, чем ему бы хотелось. Музыка в машине оставалась приятным компаньоном, и если не будет ничего другого, он знал, что примет ее общество. — Ладно, поехали, — сказал он, вспоминая, собственно, куда нужно было ехать. Люди так часто разговаривают сами с собой, как только понимают, как им на самом деле одиноко.