the execution

Но тогда послушай это. Мелодия становится призраком к тому времени, как все скатывается в чистый шум, но ты все равно ее слышишь. Вот, что называется преследованием. >скатывается или перерастает? Думаешь, какофония — это следующая ступень эволюции музыки? >может, на определенном психическом уровне ты можешь слышать только определенные вещи, вот и все. Значит, ты тоже можешь ее слышать. Но не можешь объяснить. >думаю, что могу. и знаю, что нет. И вот так, выхваченный из утробы разговора, который еще не состоялся, он проснулся. Если бы вы спросили его «что ты видел?» или «отчего тебе стало страшно?», он бы не ответил, потому что сам бы не знал. Он никогда не мог объяснить собственные кошмары — ни те, холод от которых пробирался до самых костей, и определенно не те, которые были менее опасными и находились в полумертвом состоянии к тому моменту, как он открывал глаза. По крайней мере, он не смог бы рассказать тому, кто спрашивал. Его сны были спектрами, а страхи — звуковыми частотами. Пелена солнечного света, упавшая на глаза, заставила его оцепенеть и быстро-быстро моргать, постепенно возвращаясь в фиксированный момент времени. Раннее утро в уединенном, но оживленном лесу, красивый свет и самые нежные, самые безмятежные звуки. Пение птиц и ветра сквозь шелест листвы. Только-только начавшаяся осень, еще не до конца окончившееся лето — к радости погоды Южной Англии. Большинство назвали бы ее идеальной. Он, конечно, был более осмотрительным и свесил ноги вниз, соскальзывая с проеденного молью, покрытого пылью постельного белья, чтобы нырнуть в еще сохранившееся воспоминание о сне, в котором он кричал, и его крики становились музыкой. Будучи в дурном, угрюмом настроении (что, впрочем, нисколько его не удивило), он перетащил из машины оставшиеся сумки, купленную провизию и, наконец, две гитары и один нетронутый усилитель. Мысли прыгали от одной задачи к следующему отвлекающему внимание фактору, очень метко уклоняясь от чувства тревоги и паранойи, чье присутствие в его жизни стало чем-то привычным в последнее время. Он уже был на полпути в подвал, генератор шумел на фоне своим равномерным жужжанием, когда вспомнил, что надо бы позвонить Гайе. — Я звонила тебе четыре раза. Даже голосовое сообщение не могла оставить. — Забавно, телефон показывает, что сигнала нет. Может, это только сегодня. Вчера вечером все прекрасно работало. — Ты так и не поговорил с Домом. — Да, да. Сейчас наберу ему. Прости. Всю дальнейшую беседу он мог думать только о том, когда же она закончится, с нетерпением ожидая этого момента. И он вдруг снова вспомнил, почему ему стало докучать общество других людей. Даже те, кого он любил больше всего на свете — например, Дома, который, к его облегчению, перекинулся с ним всего парой слов, относящихся к делу, прежде чем, выслушав нечеткие указания, собрался ехать к черту на куличики, где стоял особняк, — в какой-то момент стали его врагами. Он посадил занозу в палец дважды за день. Во второй раз он слишком поздно понял, что было невозможно передвинуть бильярдный стол в одиночку. Удерживая пораненный палец между губами, он поворачивался лицом то к одной стене подвала, то к другой. Стойки с вином (кстати сказать, там стояла еще пара бутылок) передвинуть он уже не смог. Хотя бар он уже успел разрушить — с помощью молотка и какой-то запоздалой злости — на удивление не получив ни одной занозы, пока выкидывал разрушенные уродливые доски в сарай. Дюжина пробежек туда-сюда по ступеням, и он остался наедине с почти полностью распотрошенным, очень грязным подвалом, переполненным бильярдными столами и стойками с вином. Пока изобретательность не превратится в очередной прилив вдохновения, тут можно было поработать. К пяти вечера он лежал на спине, лениво перебирая струны своего Мэнсона, кожей чувствуя войлочное покрытие бильярдного стола и думая, сколько еще ему придется пялиться на лампу, висевшую над головой, прежде чем перед глазами начнут плясать черные точки. Слева, у кармана джинс, стоял стакан с вином. Ему пришлось вспоминать, что снаружи работает генератор, чтобы настроиться на звук. Теперь он начал его раздражать. Он начал играть более быстро, более яростно, и через несколько минут отложил гитару на стол, чтобы вновь подняться в холл. Акустика была протестирована и найдена подходящей. Разговоры уже стали далеким воспоминанием. Телефонный провод был слишком коротким, и ему не нравилось, да и не хотелось быть к нему привязанным. На ужин был консервированный суп, разогретый до приемлемой температуры. Частицы пыли подпрыгнули вверх, словно капли дождя времени, когда он сорвал с крышки рояля тяжелую ткань, заполняя пространство затхлым запахом. Он кашлял, кашлял не переставая, и сделал глубокий вдох только тогда, когда это показалось безопасным. Он мог настроить его на слух — по крайней мере, было, что настраивать. Но терпение же, чтобы это сделать, у него просто отсутствовало. Пока что. Еще один бокал составлял ему компанию, стоя на крышке рояля, пока он с намеренно мрачным и саркастичным настроем колотил по клавишам «Вперед, христианские солдаты»*, чьи ноты до сих пор стояли на подставке. 3 сентября 2002, 18:29:25 интересно, что еще пойдет по пизде, пока меня нет. это так освежает — не смотреть новости. в последнее время нервишки и так шалят. в каком-то смысле мне кажется, что я не должен совсем отключаться. это типа как притягивает беды. как в том эпизоде сумеречной зоны, где чувак остался единственным выжившим на всей планете. я боюсь, что это произойдет. хотя это неплохая мысль. то есть представим, ты просыпаешься, а вокруг никого. сколько ты продержишься? как другие люди проверят, не сошел ли ты с ума? я уже вижу, что сойду здесь с ума, ясно? на прошлой неделе все так боялись следующей. год как всемирный выставочный центр разбомбили к хуям собачьим, все такое. и я рад, хотя бы поэтому, что сейчас я в этой глуши., но я не особо переживаю. террористы не отмечают годовщин. это случится когда-нибудь, но мы не умрем все сразу. нет, конец света придет вместе с гребаными бомбами и истреблением, с таким дерьмом, о котором мы даже не слышали, и с этим дерьмом никто не сможет справиться, и никто нам о нем не сможет рассказать. потому что это эндшпиль, это и выиграет в конечном итоге. терроризм, то есть, как можно бороться с терроризмом? как можно блять вести войну против терроризма? это ебучий оксимирон. смерть, солдаты, военная оккупация. наше великолепное прошлое. давайте подольем масла в огонь и посмотрим, что будет. не то чтобы у меня были ответы. у меня нет никаких ебаных ответов. что тут можно вообще сделать? да, я слегка взбешен. у рояля отличный звук. приятное ощущение. хх М Прошли долгие минуты. Он поигрался со всякими разными арпеджио, играя то один, то другой пассаж из Моцарта, напевая под нос что-то почти равноценное настоящей мелодии. Словно мысленно отсчитав от десяти до одного, прежде чем взорваться от гнева, его движения на клавишах постепенно выровнялись, и каждая нота уже не звучала переполненной злостью и паранойей. Может, если он настроит пианино, то сможет найти атмосферу в этих звуках. Сейчас же был полный рассинхрон. Может быть, стоило сосредоточить мозг, и тогда он будет способен найти отправную точку. Открытый ноутбук стоял на скамейке рядом. Он не стал спрашивать Гайю, видела ли она его вчерашнее сообщение, чтобы ничего не сказать о том, странном, которое он уже удалил. Иногда она не проверяла страницу. Она была занятой женщиной. Вот именно здесь его сердце и находило непреодолимое препятствие, тонуло в болоте невозможности завести какие-либо отношения. Необходимость постоянной поддержки с иногда подавляющим волю желанием побыть наедине с самим собой. Баланс достигался, большую часть времени, но никогда не осуществлялся в соответствии с каким-то руководством или планом. Гармония была чем-то естественным. И все же, он хотел, чтобы кто-нибудь выслушал. Поговорил с ним. Экран замерцал, и он оглянулся в фальшивой заинтересованности, слегка раздражаясь от собственных поспешных мыслей о том, что уйти в себя будет так быстро и легко. Тогда его отвлекла другая вспышка, что-то вроде дежавю или внезапного всплеска памяти. Из-под обломков разрушенного бара и бремени тягучего дня, на поверхность выбралось воспоминание, скорее всего, из ночного кошмара, которого почти и не было. Это больше интриговало, чем пугало — то, что скрывалось под кучей бесполезных и нудных слоев человеческого сознания. Вещи, которые видел мозг, и чувствовало подсознание, но какая-то транслирующая станция посчитала их слишком несущественными, чтобы передать дальше. Маслобойка генератора — а это вообще был генератор? Глубокий, проникающий до костей ритм, а потом что-то сверху. Вспышка образов. Кандалы. Немного крови. Если ритм пробирал до костей, то другой шум был под кожей, проникая внутрь на какое-то мгновение на непостижимом уровне, как головная боль, а после исчезая вместе со вздохом. И снова, краем глаза он зацепил какое-то электрическое движение, словно прыжок, и переключил свое внимание с рояля, застряв на последних нотах из Рахманинова, он вспомнил этот кусок лишь наполовину и продолжал попеременно нажимать две клавиши, чтобы сдержать дрожь в руках от слишком быстрых мыслей. На экране до сих пор была открыта страница с его последним сообщением. Он на мгновение исказился, словно отвешивая поклон искривленным месивом пикселей, а потом и вовсе потух. Он вздохнул и наконец схватил ноутбук, укладывая его на колени, между собой и пианино. — Серьезно, эта хреновина уже полетела ко всем— На этот раз он запнулся без желания продолжить сказанное замечание. В горле стал ком, он застыл на месте, пока компьютер восставал из мертвых, неистово жужжа вентилятором. Вспыхнул экран. Окошко браузера исчезло. Был только темный экран. Это было похоже на интерфейс командной строки, он помнил что-то такое из уроков информатики, на которые был вынужден ходить. Что-то устаревшее, без сомнения. Белая вспышка курсора на фоне абсолютного ничего, ни меню, ни стрелки от мыши, ничего — кроме курсора и одного слова. >П р и в е т.