the execution

Это был бред, состоящий из аккордов, набитых выпотрошенными словами, слетавшими с кончика языка при сексе, в ночных кошмарах; полная анархия. Где-то во всем этом мелькнуло знакомое человеческое лицо, и какой-то из замков в его разуме открылся, распахивая новую дверь, желая восстановить это звено цепочки, чтобы увидеть связь, превращая лицо в интерфейс и еще кое-что, чтобы произошло то, что должно было произойти. Слова казались тяжеловесными и бесполезными, когда он говорил их, когда он говорил на чем-то кроме наречия музыки и технологий, которые вросли под кожу. Ужасно. Даже иметь голос было ужасно. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Услышать. Здесь. А он мог? Услышать. — Гайя с ума сходит. Приехал тебя проверить. Дверь закрылась, тяжело прижавшись к деревянному косяку. Скрип петель, щелчок медного затвора — все это стало музыкой. Его разум вновь был юным, совсем еще подростком, для которого весь мир был сексом, потому что весь мир был звуком. Что-то произошло. Он понятия не имел, как это объяснить. Ужас, который охватил все вокруг дрожащим чувством страха, заставил его напевать что-то себе под нос, даже тогда, когда его взгляд блуждал по комнате в поисках вещей, которые можно сделать безопасными, а он сам слушал вещи, которые можно сделать идеальными. — Матерь божья, это, что, твой ноутбук? — пауза. — Это… было твоим ноутбуком? Дом не сказал бы ему, что он паршиво выглядит, даже если это было так. Он и правда выглядел паршиво, для внешнего мира. Но Дом и понятия не имел, он не был охвачен вдохновением в тот момент, он был просто живым куском человеческого мяса, питающимся энергией от электромагнитных синапсов, которые не были теми, превосходными, которые дарили так много. В этой машине не было никакого порядка, в этих пепельно-серых глазах не было ничего возвышенного или загадочного. Он пробормотал что-то вроде ответа и задел ногой раздолбанный корпус ноута. После того, как он швырнул его на пол, он еще и наступил на него. Он шмыгнул носом, до сих просыпаясь. Было прохладно. — Теперь понятно, почему ты с радаров пропал, — Дом подождал, а затем взглянул на него, пожав плечом. — Чай? Пиво? Хоть что-нибудь? — Ага, — прохрипел он, шлепая на кухню. Они поговорили о семье, о доме, о девушках, о делах и планах. Когда же речь зашла о музыке, его прошибло мощнейшей тормозящей волной, запрещавшей кому-либо посягать на эту, исключительно его территорию. Внезапно, это стало темой, о которой Дом не мог говорить. Бормоча что-то бессвязное, даже не имея сил, чтобы мысленно поблагодарить Дома за то, что он никак не отметил его странное поведение, он пригладил волосы на затылке и сказал, что продолжал работать. Но как только он сказал это простое слово, его было невозможно остановить. Он словно в трех банальнейших словах рассказал о том, что такое бесконечность, и жар в его разгоряченном сердце буквально выталкивал больше слов, которые слетали с его потрескавшихся губ. — Скорее, это больше похоже на товарный поезд, который летит вперед, не останавливаясь, но не с такой видимой мощью. А, может быть, и с такой, — его взгляд бегал туда-сюда, пока он думал про себя, — иногда. Меня словно накрывает, и я как будто бегу, или пытаюсь что-то побить, или закрыть это что-то собой, поэтому мне просто приходится продолжать это… делать. — Ммм, — его так бесило, что Дома не впечатлили его слова, что его это даже не заинтриговало. — Все еще клавиши или перешел на гитару? Он не стал смеяться, потому что высмеивание — это результат учитывания мнения других, а Дом даже близко не подошел к тому, чтобы понять, о чем вообще шла речь. — Основы. Спектр. Шум. — Я абсолютно уверен, что не понимаю, о чем ты. Пиво в руке Дома было наполовину выпито. Он следил глазами за бутылкой, как она поднималась и опускалась, и как двигался кадык Дома, контактируя с жидкостью. Это почти завораживало. Ему пришлось замолчать на секунду, чтобы вспомнить — а он вообще ел или пил что-нибудь за последние несколько дней? Как шлюха, вынужденная торговать своим телом без участия мозга, он безропотно вздохнул, понимая, что в этом не было смысла. Неуклюжие, безвкусные, грубые, жесткие слова, которые дерьмово звучали и не имели смысла. На самом деле, они были только сосудами для этого самого смысла, но в них не было музыки, и именно поэтому они были недостаточно хороши. Дом прервал свое молчание, и за этим последовало приятное гудение не особо активных шестеренок мозга. — Чувак. Дом прервал его музыку, и за этим последовал строгий взгляд, которым его одарили в ту же секунду. — Это… — он сделал величественный жест своими нервно трясущимися руками, жест, сравнимый с грацией дирижера оркестра, — все эти звуки, они такие грубые, неуместные, они лишь пытаются стать чем-то настоящим, но все это пустое, правда. Их не существует. Настоящий смысл вообще не в этом. Правда, я кое-что тут понял, когда ты знаешь, что что-то… — он прервался и затих, продолжая махать пальцами в воздухе. — Мэтт, ты же знаешь, я не из тех мудаков, которые ведут себя так, но… Он мысленно поставил ногу на речевую педаль газа и на всей скорости протаранил слова прежде, чем Дом смог бы продолжить: — Я собираюсь довериться тебе, хорошо? К счастью, Дом не был одним из тех мудаков, и заткнулся, когда услышал это. Дом не будет давить, особенно услышав, каким тихим и потерянным стал голос его друга. Дом просто кивнул. Тебе интересно, что произошло, не так ли? Тебе интересно, что же такое ужасное со мной случилось, но я и в самом деле не могу рассказать тебе. Я не могу показать, не могу сделать это настоящим, но я могу позволить тебе услышать это. Тебе все равно нужно это услышать. Это будет принадлежать нам. Волна самоуверенного одобрения накрыла его с головой, и мысль приняла форму решения. — Ты же не заберешь у меня это, правда? — Что? Он использовал недоумение Дома как открывшуюся лазейку и скользнул в нее неполноценными словами: — Музыку. Я должен дать тебе послушать музыку. — Ну я вроде как за этим сюда и приехал, — Дом хотел продолжать легко и бессмысленно болтать, хотел быть тем самым мудаком. Но он не был. Он чуть не чихнул от летавшей по комнате пыли, извинился, шмыгнул носом и провел по лицу запястьем, после чего коротко рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку. Дом нервничал. Это бушевало в его взгляде, читалось в напряженных чертах лица. Стало только хуже (лучше), когда ответа не последовало. Дом смотрел на него, ожидая. — Ну, давай, показывай. У тебя есть записи или что? Вибрации, которые испускает твое тело в таком возбужденном состоянии, должно быть, они невероятно огромны, великолепны. Симфония. Интересно, какая она. В горле застрял ком, когда он встал, молча вынуждая Дома следовать за собой, и направился к подвалу. Может, мне именно это и было нужно. Может, это новый предел. Подросток внутри него вскипал от желания чего-то большего, и он начал обдумывать возможности. Он избегал контактов с людьми из-за недостатка звукового пространства, которое накрыло бы его с головой, в котором он бы смог излечиться и стать сильнее. Постепенно он понял, что там у него была власть, но было слишком много препятствий. Никто не поймет, и чем больше он якобы не придавал этому значения, когда качал головой с застрявшими в ней реальными мыслями о реальной жизни, проскальзывающими сквозь небольшие прорехи в разуме, тем сильнее это осознание разрывало его изнутри. Был необходим человеческий элемент — и он понимал, что он не был этим элементом. — Ебать меня через колено. Одна из тех абсолютно бесполезных фраз, которую люди говорят, когда слова утрачивают всякий смысл. Но тон, которым это было сказано, и то, как Дом застыл на нижней ступеньке, шумно выдохнув, с выражением ужаса и удивления на лице — это означало все. — Черт, Мэтт. Черт, что тут произошло? Он не пытался объяснить его реакцию словами — по крайней мере, не бессмысленными. Пройдя пару шагов в подвал, он обернулся, грызя ноготь, и взглянул на Дома из-под опущенных ресниц. Он был сосредоточен на том, чтобы придать значение всему, самой сути их взаимодействия, наполнить смыслом саму душу их дружбу с того самого момента, как они познакомились. Как различались их голоса — не только в присущих только им качествах, но в ритме и громкости, скорости и интонации? Что изменилось, и какие изменения добавил факт их знакомства? Как они делали их споры холодными, а задушевные разговоры — нежными и приятными? Когда алкоголь был педалью дисторшна, а наркотики — синтезатором, что менялось тогда? — Что эта за херня на стенах? — Дом шел по деревянному полу, от его шагов раздавался хруст. — Твою мать, у тебя точно крыша поехала, зуб даю. Она была права. — Она не знала. Она лишь предположила. Он чувствовал, что его голос стал каким-то странным, словно он лишь подражал тем эмоциям, которые раньше испытывал. Все за дверью подвала и за этим лесом сейчас казалось таким тривиальным. Он не мог даже ответить на слова Гайи сарказмом. Это не работало. Дом с недоумением разглядывал заметки на стене, изучал рисунки, попутно проговаривая некоторые моменты. — Это, что — это, блять, какие-то вычисления? Это… что тут вообще написано? Это, по ходу, какой-то другой язык. Матерь божья. — Это математические обозначения. Из латыни, — ответил он, не поднимая глаз, стоя рядом с бильярдным столом, который был единственной чистой поверхностью в подвале. Как алтарь. Идеально. — Ты ведь даже этого не знаешь, — голос Дома тревожно дрожал, на таком уровне, словно близился конец света. — Ты как будто… Когда он нажал на «плэй», он не знал, какая кассета осталась в проигрывателе, и на чем он остановился в последний раз. Сначала Дом выглядел озадаченным, что было понятно, но потом все выглядело так, будто его вмиг охватил страх и ужас. Однажды он видел одно видео, там проводили эксперимент с влиянием звуковых волн на животных. Реакции были бесподобными, потому что когда стимул не являлся общим, а сострадание было лживым, научная беспристрастность препарировала саму себя. Но наука не была движущей силой, когда он забрался с ногами на бильярдный стол и уселся по-турецки, наблюдая за тем, как Дом оглядывается по сторонам, стоя на одном месте и тяжело дыша, иногда открывая рот, чтобы что-то спросить, но всегда закрывая его. Это случилось дважды, и каждый раз он тряс головой, словно потерял равновесие и пытался с этим справиться. Внезапно Дом схватился за голову и прижал ладони к ушам. Лучше не стало. — Выключи это, — но он остался неуслышанным. Громкость увеличилась. Музыка продолжалась. Дом рухнул на колени и начал дрожать, затыкая уши так сильно, как он только мог, хоть и понимал, что этого все равно будет недостаточно. — Хватит! Хватит, что это вообще за хуйня? Что это за хуйня? Слова превратились в многозначительный крик, который отлично смешался с музыкой, и он отметил это для последующих записей. По лицу Дома текли слезы, и когда он наконец нажал на «стоп», тишину сопроводили последние ноты криков. — Перестань… — Дом хватал ртом воздух, его голос казался пустым и отчаянным, — зачем ты это делаешь? Это не… Что с тобой произошло? — Это самое безупречное из всего того, что я когда-либо сочинял. — Как ты это сделал? Блять, да это ведь даже не музыка! Он был непоколебим. — Ты ошибаешься. — Откуда появились те звуки? — То есть, сейчас ты их не слышишь? Скептицизм на секунду вернул Дома в реальность, но он быстро влился обратно в разговор, как это уже бывало с его другом. — Нет! Я же не кричу сейчас, как резаная свинья, верно? — Я поражен. Они транслировались на пленку, но… а, неважно, — постучав пальцем по подбородку, он внимательно посмотрел на Дома, продолжая спрашивать: — И что ты почувствовал? — Боль. — И как боль от музыки на тебя подействовала? Дом не ответил. Но это ничего, потому что они оба знали. Он не включил трек, который записал под вдохновением от лесных звуков или воспоминаний о любимых. Он записал эту музыку, когда в его голове крутилось видео, присланное Ванессой. Послышалось шарканье шагов, и он оставил Дома тонуть в болоте собственных мыслей на тему того, какими же словами описать ощущения, которые оставила в его душе музыка. Быстро вытащив одну кассету, он поставил в проигрыватель следующую. — Нет, нет, боже, не надо больше… — слабым голосом упрашивал Дом, подняв руки в защитном жесте. Но кнопка воспроизведения была уже нажата, и звуки, заполнившие комнату, были похожи на прошлые по спектру, но звучали абсолютно по-другому. Умиротворенный, Доминик легко вздохнул, потому что из проигрывателя доносились спокойные, безмятежные вибрации, а не звуки катастрофического насилия. Иногда его реакцией была едва заметная гримаса, когда звучала слегка завышенная нота, или когда частота была слишком низкой для комфортного прослушивания. — Успокаивает, правда? Дом кивнул. Прошла пара минут, и казалось, что все снова в порядке (хотя ничего не было забыто), и он начал более основательно говорить по теме. Зная, что у него есть оружие, он снова обрел контроль. — Теперь ты понимаешь? Ты мне нужен. Ты нужен мне, потому что мне надо знать, что на самом деле будет хорошо звучать. В студии. Я должен поблагодарить тебя. За напоминание. — Какого черта ты вообще это записал? Половина звуков даже отдаленно не похожа на музыку. Он почти ухмыльнулся. — Потому что на этот раз это не аллегория или позерство. Это сама основа, только что зародившаяся. Это словно дать людям карту. Ты не должен это слышать — ты должен чувствовать. Грани между прослушиванием и интерпретацией больше не существует. Теперь я знаю, что все это значит. — Твоя музыка пыталась меня убить. — Ты ощутил то же, что и я. Они посмотрели друг на друга с весьма серьезными выражениями на лицах. — Теперь ты знаешь, — сказал он Дому. Последовала долгая, тягучая тишина, и напряжение заставило Доминика рвано выдохнуть. — Мэтт, мне так жаль, — прошептал он. Они просто смотрели друг на друга. Дом нахмурился, его брови склонились к переносице в поклоне подчинения. — Сыграешь для меня на пианино? — Зачем? — Я хочу услышать это от тебя. Без слов, потому что иногда, с правильными людьми, взгляды говорили куда больше, он спрыгнул со стола. Дом последовал за ним, пока он шел по лестнице, хрустя пальцами и выворачивая руки. Он хотел сказать Дому, как он рад, что тот приехал сюда. Он был благодарен ему за урок, за компанию, за новый уровень. Его разум пробуждался совсем медленно, осторожно даже пробуждался ото сна, переходя со знакомых ощущений на незнакомые, а потом вслушиваясь в них, вслушиваясь в каждый момент, которому они давали начало. Наверное, их можно было наложить на музыку, когда он до этого дойдет. В просвете двери он видел пол гостиной, с разбросанными на нем вещами, и заметил огонек садящейся батарей разбитого, уже давно отключенного от сети ноутбука. Реакция полностью не формировалась, ни в мозгу, ни в сердце, ни в самом нутре. Он оцепенел, увидев это, и решил просто проигнорировать. Дом попросил его уйти с лестницы, чтобы пройти, и он отошел в сторону. С глаз долой, из сердца вон. Крошечный голубой свет казался призрачным оком, следящим за ним, и чем быстрее он спрячется, тем лучше.