the execution

Лицом вниз, в темноту. Целая бездна возможностей. Интересно, может быть, это и есть выход. — Интересно, там столько же боли? — Там? — голос принадлежал кому-то, кого он не мог видеть. И голос не слишком впечатлился, когда понял, о чем он спрашивал. — Да, столько же, будь уверен. Разница только в том, что не ты ее чувствуешь. — Вот еще одна хорошая тема для разговора, полагаю, — он поморщился, все еще глядя вниз, еле двигая руками и ногами. Несколько секунд тишины. Знакомое ощущение близости, стерильной интимности, ладонь на затылке. — Знаешь… мне нужно тебя кое о чем спросить, я быстро. Прежде, чем ты сделаешь это. Просто я кое-над чем размышлял. — И над чем же? — Что, если бы ты не показала мне эту штуковину? Что, если бы я просто все пропустил? Вздох. Очень, очень знакомый вздох. — Кошмары стали бы еще ужаснее. Это для твоего же блага. Он больше не говорил. Он лишь вздохнул и приготовил себя к ощущению. Оно отправит его в кошмар наяву, но, по крайней мере, у него было подтверждение того, что все могло быть еще хуже. Когда он почувствовал тошнотворное проникновение металла под кожу, голос обратился к нему более мягко: — Я даже не должна говорить с тобой, пока мы это делаем. Мышцы напряглись, и невидимые крючки создали предельное натяжение. Каждый нерв, каждая мысль — все, что регистрировало хоть какие-то эмоции или реакции. Теснота, удушье, бездумность. Невесомость. На секунду все стало невесомым. Потом он начал кричать. Тук-тук. От криков не становилось легче, они просто возвращали небольшое ощущение контроля, пока все вокруг разваливалось на части. А потом металл уступил место вибрациям. Грохочущим ритмам, бешеным темпам, долбящим по мозгам, оплетающим его позвоночник и проникающим в самое ядро. Тук-тук-тук. В плохих кошмарах он представлял все в своем воображении. В самых ужасных это казалось чем-то большим. Чем-то большим, чем воображение. Его могли избивать, свежевать, сжигать заживо или топить, и как правило это повторялось по кругу. Тук-тук-тук. Но в этих случаях, когда нечего было представлять, он знал боль на таких замысловатых уровнях, что понимал, что не сможет спать. Он изо всех сил старался не засыпать, потому что, когда он просыпался, то никогда не знал, какой мир был настоящим — и существовал ли он вообще. ТУК-ТУК. Вибрации, которые давили на заднюю стенку черепа, прошли сквозь него, и он проснулся, закричав так громко, как только мог, в ту же секунду обхватывая руками голову. Казалось, все было на своих местах. Казалось, все было в порядке. Мутация его разума сошла на нет, когда он, пару раз моргнув, выдохнул и приготовился к новой волне боли. Он заснул. Как он позволил себе заснуть? Тук-тук. Тук-тук. Это был не сон. Он сглотнул остатки напряженности и взглянул на дверь со своего непреднамеренного спального места — большого красного кресла. Стук кулака по дереву накрывал его подсознание гигантской волной из движений и шумов. Прищурившись, он сердитым взглядом посмотрел на застывшую в молчании дверь. Снаружи не было слышно никаких сдвигов, а внутри был только он, сидящий перед дверью, но его разум уже запрыгнул на первую ступеньку лестницы под названием «размышление» и принялся карабкаться вверх. Не здесь. Не сейчас. Никто. Это мое. Они узнают. Кто-то узнает. Они прекратят это. Я не могу. Не могу. Не стану. Я должен… Но как я смогу? Интересно, получится ли у меня сломать шею. — Мэтт… — протяжный звук его имени последовал за очередными стуками в дверь — более сильными, но уже не такими быстрыми; уставшими. — Мэтт. Ты здесь? Сквозь глубокие воды прошло необыкновенное, дарящее комфорт тепло, которое очищало, но в то же время приносило с собой невозможное слияние страха и облегчения. Только не он. Он поднял руку и открыл рот, но, скорчившись, тут же его закрыл. Кончик языка прошелся по сухой нижней губе. Он ждал. Этого просто не могло быть. Длина солнечных лучей, распростертых на деревянном полу, давала понять, что был уже вечер, но какое сегодня число? И как давно ему стало на это плевать? — Мэтт! Этот голос был целебным бальзамом, заживляющим раны, и между попытками продлить и отпустить эти доли секунд, он боялся, что, к тому времени, как он осознает, что снова может думать, он не поймет, о чем он будет думать. Сердце начало бешено стучать в его груди, а взгляд блуждал по нотам, сложенным в стопку на крышке рояля и кучкой, стоящей на подставке. Он медленными, даже можно сказать ленивыми шагами поплелся в кухню. Может, стук, голос, целебный бальзам скоро исчезнут. Он не знал, на что надеяться. Открыв шкафчик у раковины, он ждал. В эти несколько секунд, он позволил своим пальцам легко и быстро пробежаться по самому большому и острому ножу, словно по клавишам. — Нет, — прошептал он сам себе, закрывая глаза и вздыхая, после чего с громким хлопком закрыл шкафчик. — Нет, кто угодно, но только не он. Это может быть кто угодно — но не он. Между дверью и кухней раздался еще один стук, мягкий и едва слышный, будто он сам не верил в свое существование. Он открыл дверь. — Привет, Дом.