the execution

Интерфейс. Самое великое место, в котором ты когда-либо будешь, самое великое счастье, которое ты когда-либо познаешь. Твоя душа помнит его на краю каждого невысказанного слова, Доминик Ховард, но ты безнадежен в плане того, чтобы притвориться стремящимся к нему. Ты никогда не находишься вне него, и даже в самые плохие моменты, это великолепный долг, задача поважнее верности любимому или религии, потому что это засело внутри тебя, проросло корнями далеко вглубь и однажды обнажилось, в один из невозможных моментов прошедшего времени, существование которого никто не может доказать. Ты боишься смерти, ты боишься боли, но больше всего этого ты боишься покинуть его. Он находится в той части твоего мозга, откуда ничего нельзя так просто вытащить. Это не просто воспоминание, которое можно задавить и забыть. Это просто факт, и он — смысл, вращающийся вокруг твоей жизни на оси тайны. Иногда ты ненавидишь его за это. За то, что он плывет по течению жизни, не помня, цепляясь за оставленные позади нити, но так толком ничего и не зная. Он молит о вдохновении, и у тебя есть все, что ему нужно, если бы ты только мог рассказать ему правду без того, чтобы сталкиваться лицом к лицу с иронией логики, рассказать, не рискуя уничтожить все парадоксом знания. Поэтому ты стараешься обдумывать все логично, усерднее, чем когда-либо, встречая его где-то между причудливыми приливами творческого кайфа. Он спорит с тобой, ты споришь в ответ. Он обнимает тебя, чтобы утешить в самые худшие моменты жизни, и ты заставляешь его позволить тебе делать то же самое, когда он притворяется, что он не хочет и не жаждет внимания. Ты стесняешься утверждать, что вы знаете друг друга целиком и полностью — ты позволяешь ему делать эти намеки, и лишь иногда смотришь на него с молчаливым подтверждением в глазах, это правда, горькая, живущая только в мерцающих вспышках того момента, что ты никогда не вспомнишь, момента, когда вы жили друг у друга в голове, заполняя все друг другом, как несущийся поток крови, занимая всё место. Даже если бы ему сказали, он бы назвал все это метафорой. Он бы клялся, что это всё была поэзия, а потом обвинил бы тебя в том, что ты чересчур сентиментальный. А ты ненавидишь быть сентиментальным. Поэтому, ты так никогда и не говоришь. Но ты всё видел, всего несколько проблесков, когда частоты были перегружены, и ты спас его, сам того не подозревая. Ты продолжаешь смотреть новости и бегло прочитывать научные журналы, замечая знакомые термины. Проект LAT. Ты так и не понял, что это значит. Но когда ты видишь это название, то начинаешь свирепеть. Ты отправляешь его в другую сторону. Ты высказал предложения и убеждения, которые ранили тебя на самом глубинном уровне, и теперь ты знаешь, где сердце у мозга, откуда идет вся эта боль, куда направляется весь этот адреналин, серотонин и тестостерон. Он ступил на путь, по которому ты никогда не сможешь следовать, и иногда тебе интересно, видно ли влияние всего этого. Порой, когда ты смотришь на него. Когда думаешь, что могло бы произойти. Когда притворяешься счастливым, но понимаешь, что, будучи полностью осведомленным о своем полноценном счастье, ты также неизбежно настроен на полноценное отчаяние. Внутри него живет противоречие, и внутри тебя тоже, и проект LAT не рассчитывал на то, что интерфейс и вмешательство — это две очень похожих друг на друга вещи. Одно и то же, на самом деле, когда речь идет об обилии информации. Человеческий мозг, как оказалось, вовсе не изолирован. Это не что-то фиксированное и автономное. При манипулировании нужными синапсами и открытии нужных замков, мозг расцветает — так же, как и все в человеке. Хотя, это фатальный недостаток в божественной архитектуре человека. Смертность смеется над такого рода забвением. Ты заглянул в чей-то мозг и увидел, что никогда не будешь самой важной его частью. Тебе плевать на слова, тебе плевать на говорящий скелет, покрытый мясом, но тебе уже опостылело быть живым, потому что ты знаешь о своем прошлом, настоящем и будущем с одним человеком. Ваша совместимость была предсказана в мгновенном соединении связей, и потом, так же быстро, все ваши тайны превратились в неудачи. Ты сократил потери и двинулся дальше, но ты никогда не сможешь уйти от него. Ты чувствуешь горькую обиду, за то, что стоишь на своем, в сочетании с раздражающим осознанием отрицания, в котором ты живешь. Потому что это нечто большее. Это было невероятно, это было так же мучительно объяснить, как и пережить, и никто больше об этом не узнает. Ты — уникальный момент памяти, и тебе иногда интересно, стирает ли этот факт всю реальность памяти целиком. Ты далеко не гений. Интерфейс не сделал тебя гением. Эксперимент сделал его Богом только потому, что Проект обработал все его знания и накачал его наркотиками, чтобы он давился ими, пристрастился к ним, прежде, чем они вообще подумали о том, что катализатор в виде человеческого поведения все уничтожит. Ты — единственный человек, который на мгновение времени узнал, ради чего стоить жить. Порой ты материшься каждую минуту, потому что знаешь, что это он. Иногда ты орешь на него, ты хочешь рассказать ему, как ты спас его, ткнуть его этим в лицо, рассказать, как он удерживал тебя на полу, пытаясь задушить, пытаясь убить тебя, сошедший с ума от бесконечной силы и непостижимого знания, умерший и воскресший вновь, пока что-то не вернулось назад во времени, чтобы убедиться, что этого никогда не произойдет — и плевать на цену. Может, она умерла. Скорее всего, да. Ванесса, чье имя ты так и не смог отыскать, была реальным человеком, она инициировала исследования мозга для проекта LAT, выбрала Мэтта из предполагаемых добровольцев, своими руками похитила и поработила его, составила карту его мозга. Эксперименты продолжались пять лет, пока Ванесса добровольно не пустила пулю в его сердце, и не сопоставила его мозг с картой своего. Финальный эксперимент. Они дождались того момента, когда весь Проект дал ему прозвище «Бог», и это было фатальной ошибке. Она провела всего день, стараясь искупить свою вину, пытаясь бунтовать, и эти попытки совершеннейшим образом отрикошетили, потому что ее гениальный мозг изучил его мозг вдоль и поперек, и она знала, когда он будет наиболее уязвимым ко всем ее предупреждениям. Передачи превратились в ловкое искусство. Когда они не были музыкой, то были тарабарщиной, а когда они были тарабарщиной, то сводили его с ума. С небольшой хитростью ей удалось достаточно ясно донести до него свои требования. Ты никогда не узнаешь, что с ней случилось, и ты знаешь, что ты никогда об этом не узнаешь, потому что всегда будешь следовать за ним, чтобы защитить. Потому что ты любишь его, и ты ненавидишь то, что ты его любишь. Порой ты чувствуешь его, в самых необычных местах, но когда ты оборачиваешься, его нет рядом. Как конечность, отрубленная от остального тела, каждый нерв в твоем теле мечется против реальности, в которой его просто нет. И самое худшее, самый тяжелый для принятия факт в том, что его никогда и не должно было быть. Нет никакой надежды. Нет никакого «а что, если…». Ты продолжишь жить своей долгой и счастливой жизнью. Но она не будет такой счастливой, какой, ты знаешь, она могла бы быть. Знание — это мука. Бесконечность не избавление. Чаще всего ты сидишь на другом конце звукозаписывающей студии и смотришь, как он улыбается, пытаясь забыть, что видел, как он умер. Ты слушаешь, как сквозь его сознательное настоящее просачиваются артефакты, поэтическая ясность, которая когда-то была более яркой, а теперь вся выцвела, вместе с тем месяцем, что он был Богом в коттедже. Ты можешь слышать, как она слабеет, когда слушаешь его музыку. Когда-то он цеплялся за воспоминания, рисуя пышные гобелены страха и неуверенности с помощью клавиш и струн, и преследующей мелодии. Теперь она исчезла, потому что прошло уже много времени, и в тех редких случаях, когда ему снятся кошмары о давно минувших и позабытых неделях, ты можешь услышать это в его мелодиях, в размере такта, который напомнит тебе об изменяющей сознание музыке, которая когда-то проникла в каждый уголок твоего разума. Ты не сохранил никаких записей. Ты вернулся только затем, чтобы уничтожить улики. Ты сжег их. Это казалось подходящим способом, хотя ты так до сих пор и не понял, почему. Сегодня он терзает дисторшн-педаль. Он увеличивает частоту, и в конце концов ты не можешь больше притворяться, что игнорируешь его. Ты думаешь, что он будет просто выводить тебя из себя, ожидая реакции, но вместо этого он удерживает этот странный звук, глядя на тебя. — Звучит хорошо, — говоришь ты с невозмутимым видом. — Звучит знакомо, — ты убежден, когда вы смотрите друг на друга, ты убежден, что он знает свою правду. Ты слегка выпрямляешь спину, садишься ровнее. Потом его горло дергается и он шумно глотает, морщась. — Аж мурашки по коже. Мне не нравится. Ты не споришь, когда он продолжает экспериментировать с шумом. На секунду этого оказалось достаточно.