the execution

— Ага. Ты так уже говорил — «я должен тебе кое-что показать». Я заберу тебя отсюда. Тебе нужна помощь, — Дом старался, чтобы его голос звучал мягко, чтобы не спугнуть, не надавить, чувствуя, как сумасшествие в глазах его друга набирается храбрости. Музыка до сих пор была намеком, она обескураживала глубокими басами до такой степени, что Доминика начало мутить — он чувствовал приступы тошноты там, где не чувствовал никогда (по крайней мере в сознательном состоянии). И в то время, пока он не мог этого видеть, а иллюзия свободной воли не могла воспринять, музыка и гудение соблазнительных слов словно смазывали его внутренности чем-то липким и грязным. Мои слова сделали музыку. Он вытащил телефон, сжимая другой рукой пугающе тонкую руку Мэтта, пытаясь утешать его, насколько это было вообще возможно. Он разваливался на части, Доминик видел это своими глазами. Мэтт был либо марионеткой, готовой разбиться на сотни кусков истощенного безумия, либо заряженным снарядом, готовым взорваться в любую секунду. В любом случае, в этом обжигающем поцелуе чувствовался вкус транквилизатора, и даже если их связь и была единственной вещью, что поддерживала Дома в своем уме, он все равно остался при своем мнении, предполагая, что всё, что было необходимо — это нужный ум. Он захлопнул мобильный и ничего не говорил несколько минут. — У тебя тут связи нет, — Дом посмотрел на Мэтта, чье лицо было искажено резкими углами изможденной меланхолии от чувства вины. — Я и не заметил, — прошептал он. — Ты онлайн. — Типа того. Сигнал на ноутбуке, он вроде как просто… есть. И он до сих пор не появляется, когда я этого хочу. Только тогда, когда это нужно. Дом оглянулся — музыка была столь густой в этом воздухе, что Дом подумал, что может попытаться посмотреть сквозь нее, увидеть пыль и запустение под разными углами. Он глянул на кухню, где на потолке висела одинокая лампа, освещавшая раковину. Словно что-то ужасное щелкнуло в его голове, и сердце забилось чаще, в такт какому-то фантомному ритму, что эхом раздавался между стенами старого коттеджа. Это было что-то, что никак не работало, не принадлежало ничему и никому. Когда Дом был помладше — намного младше, — он увидел, как его друг сломал ногу. Сейчас его заполнило то же чувство: страх напополам с болезненной впечатлительностью, физический дискомфорт. Что-то было не так — в том, что происходило с Мэттом до этой секунды. Даже несмотря на бредни сумасшедшего, которыми были исписаны все стены подвала, на призрачную музыку, которая непостижимым образом реагировала на каждое их движение, на телефонные звонки без ответа и на давно заброшенный концепт альбома — в этом всем было что-то большее. Это как смотреть на неправильно изогнутую от природы кость под слоем плоти, но при этом не чувствовать боли, Дома тошнило при одной мысли об этом. — Мэтт, — прошептал он, наклоняясь ближе, понимая, что разговоры на громкости близкой к тишине могут уберечь их от надвигающегося хаоса, — а откуда у тебя сейчас электричество? — Генератор, — Мэтт моргнул в чистейше невинной манере полного непонимания, что было понятно в его состоянии. Шепот Доминика стал еще более тихим — он медленно окинул комнату взглядом, боясь того, что может скрываться за толщей этого шума. — Нет. Генератор сейчас не работает. У Мэтта тряслись пальцы, когда он ухватился за ногу Дома, с нетерпением ее сжимая. Вскоре дрожь прошла, и он больно вцепился ногтями в колено. Отвлекающий фактор. — Мне нужно тебе кое-что показать, Дом, перестань об этом говорить. Что ты ищешь? Мне нужно… Все резко прекратилось. Не было никакого пика. Никакого громогласного финала. Звук просто отключился. Лампочки перестали трещать. Тишина завладела пространством, стирая границы. Мэтт посмотрел на Дома, Дом посмотрел на Мэтта, на лбах на мгновение появились морщинки одинакового процесса размышления. Прежде, чем это снова случилось, и прежде, чем сопливая музыка вновь будет на них давить, Мэтт рванул в сторону от Дома и пополз по полу — всего на пару ярдов вперед, — чтобы схватить разбитый ноутбук. Девайс, очевидно, оказался невосприимчивым к любым попыткам его разрушить, включая дубинку, так что Мэтт просто потащил его обратно — скрип пластика по дереву был единственным звуком, нарушавшим молчание, — и, сев рядом с Домиником, открыл его. — Экран разбит, но я уменьшу размер окна, чтобы ты смог посмотреть, — он глотал воздух, проглатывая вместе с ним свои же слова, принимаясь вновь грызть ногти, пока дрожащий палец кликал на нужную иконку на рабочем столе. — Что это? — спросил Дом, когда Мэтт бесцеремонно переложил ноутбук на его колени. — Ты записал это? — Нет. Нет, это она мне прислала. — Кто? Конечно же он до сих пор не мог сказать имени. Я поняла, что на тот момент он мог слышать его только в форме музыки, шума. Мэтт выставил указательный палец на экран, приказывая Дому молча смотреть видео, и отполз подальше. — А почему ты не смотришь? — Я не могу! Оно уже один раз сделало мне больно, больше я ей не позволю, — он вспоминал, и от этих воспоминаний у него начинали чесаться глаза, а желудок скручивался от ощущения скользящих по его внутренностям пальцев, которые словно наполняли самые глубины его разума, о которых Мэтт даже не подозревал, чем-то чужеродным, в процессе отбрасывая все, что он так тщательно прятал. — Это, что… — Дом был поражен тем, что увидел, и перестал говорить. Он поднял ноутбук к лицу так близко, как только возможно, разглядывая картинку. То, что он увидел, было невозможно. Он оторвался от экрана спустя минуты, и когда он заговорил снова, то его голос был низким, глухим и пустым. Пуля на вылет. — Мэтт. Откуда у тебя это видео? — Я просто… получил его, — прохрипел Мэтт, крепко обхватывая колени руками и прислоняясь спиной к стене. Его голос надломился, он чуть не плакал. — Я не могу слушать. Я не знаю, могу ли я слушать, — он поерзал в одну сторону, потом в другую, мотая головой до тех пор, пока ее словно не дернули, разворачивая в другом направлении. Он настолько привлек внимание Доминика, что тот был потрясен, когда вновь посмотрел на экран ноутбука, и увидел, как человек из видео смотрит на него. Прямо в камеру, прямо на Дома. — Господи боже, это не шутка. Мэтт упал на колени, когда пытался подняться. Он схватился за живот, его начало тошнить, но Мэтт знал, спустя бесконечное количество попыток, знал, что его не сможет вырвать — даже несмотря на то, что он этого очень сильно хотел. Через несколько секунд он вскочил на ноги и рванул к двери подвала, заткнув пальцами уши. Дом не смотрел ему вслед. Его внимание было приковано к изображению на экране. На нем, под завуалированной простотой видео, он увидел спокойствие бесконечного заката, почувствовал запах дома и ощутил все самое лучшее в мире. Из ноутбука раздался звук, и Дом наклонился, опираясь подбородком на руку, чтобы послушать. Весь смысл был в той красоте, которую чувствовал Дом, слушая этот звук. Самое глубокое чувство, что он познал, возможно, самое глубокое, что он вообще может познать за свою жизнь. В некотором смысле, который почему-то не особо тревожил, казалось, будто картинка и музыка слились воедино, дотянулись до него и вытащили все наружу. Словно его мозг был тканью, через которую прошла игла, зашивая все вторжение так же быстро и безупречно, как оно началось. Его соблазнили, разглядели под микроскопом, оставили удовлетворенным и безоговорочно, целиком и полностью познанным. То, что это ощущение было напрямую связано с изображением на экране, не удивило Дома. Его дыхание тут же стало рваным. Казалось, что в нем и вовсе не было необходимости. Будто за него дышал кто-то другой, думал кто-то другой. Все, что ему нужно было делать в тот момент, это чувствовать, попытаться преодолеть то, что он не мог разгадать. И музыка… — Нет, — пробормотал Дом, когда вбежавшие в кадр охранники нарушили его умиротворенное состояние. Борьба, паника, удушающее принуждение защитить и отомстить притянули его ближе к экрану. Прошла минута, затем еще две. Дом прикрыл рот рукой, понимая, что в этом не было логики. Синапсы эмоций закручивались спиралью и взрывались внутри него — остальное его не заботило. Как и почему были несущественными. Все было несущественным. Или просто непоследовательным. Глаза жгли слезы, когда он оставил видео включенным. Мэтт сидел в углу подвала, рукой касаясь стены, прослеживая строчки, цифры, коэффициенты и обрывки теорий, которые складывались в прекрасную картинку в его голове. Цвета, углы и красивейшие изгибы, которые могли быть воспроизведены в реальность только благодаря этим великолепным числам. Он написал их углем, который послужил прекрасным письменным предметом, учитывая его ограниченность в ресурсах. На пальцах остался черный, и Мэтт пытался забыть то пустое насилие над собой, которое он познал ранее. — Я не могу позволить ему уйти, — сказал он стене и той прекрасной, нарисованной цифрами картинке в своей голове. Молчание же, в свою очередь, оставило после себя такую пустоту в его душе, что он вынужден был прятаться за цифрами. — Не так ли? Музыка не отвечала ему. — Я должен вернуться. Громкий треск, последовавший вслед за грохотом сверху, заставил его подпрыгнуть на месте. Стук пластика о дерево звучал совершенно по-другому и даже немного красиво, с такой-то силой. Ожидая худшего, Мэтт вжался в угол, притягивая колени к груди, и закрыл глаза; он сидел так до тех пор, пока Дом не подбежал к лестнице, ведущей в подвал, и не начал кричать. — Нам нужно уезжать. Мы, блять, уезжаем отсюда. Эхо несло в себе куда больше, когда вокруг не было фонового шума. Звук шагов был особенно тяжелым, пока Дом спускался по ступенькам. — Ты ее видел? Ты смог досмотреть до конца? — Нет! — крикнул Дом, взмахнув рукой, после потирая ей шею, а потом и лицо. Нервничает. Возможно, он до смерти напуган. Кризис делал его жутко злым, и Мэтт впервые в жизни не смог отзеркалить эту энергию, даже если бы захотел. — Нет. Я не видел ее, ее там не было. Там были люди в форме, и там был ты. По крайней мере, ему удалось сказать это вслух. Уперев руки в бока, чтобы унять дрожь, Дом ждал реакции Мэтта. — Ты был там, — повторил он, как заезженная пластинка. Рефрен для театрального эффекта. — Но девушка, пишущая за столом… — Мэтт почесал руки и знал, что ему это не нравится. Ничему это не понравилось. Животным, растениям — да даже воздуху вокруг этого коттеджа не нравилось, что он был здесь, и вот это было причиной? Это было всему виной? — Там не было никакой девушки. Там был ты. Ты был на этом видео — я не знаю, может, это чья-то идиотская шутка, но учитывая все, что уже произошло, я так не думаю. Надо вернуться в город. Этот дом — последнее место, где мы должны сейчас находиться. — Нет! — сквозь смог из страха перемещения, Мэтт потянулся рукой к Дому с выражением отчаяния на лице. — В городе будет только хуже. У нее будет больше шансов. Чтобы проникнуть. Думаю, это она и пытается сделать. Она была внутри меня, а я был внутри нее. Она была везде. И если я дам ей то, чего она хочет, она возьмет на себя весь контроль. — Блять, я понятия не имею, что происходит. Если придется тебя вырубить — я это сделаю. Ты совсем с катушек слетел. Твой голос полон разума, но это — самая бредовая чушь, которую ты только говорил. И я знаю, что видел на том видео. Дом схватил Мэтта за руку и резко поднял его на ноги, ни на секунду не заботясь о том, вывернул он ему запястье или нет. Но когда Мэтт закричал, он иронично переживал, что впервые сделал ему больно. Это был глухой крик, конечно же, почти писк, в крови которого не было почти ничего. Шокирующая до того момента бледность Мэтта превратилась в почти болезненную, его лицо посерело, в тусклых впалых глазах виднелись красные лопнувшие сосуды. Он пытался оттолкнуться от Дома, но тот держал крепко, и как только Мэтт попал в кольцо его сомкнутых рук, то начал говорить. Хотя бы что-то. — Ты вообще понимаешь, что это? Ты вообще представляешь, как это важно? Дом с силой удерживал его у своей груди, чувствуя бешено скачущий пульс, и в безутешной решимости закрыл глаза. — Мэтт… тшш… — Все это, — он попытался вытянуть одну руку, но у него не получилось, поэтому пришлось кивнуть головой в сторону. Дом начал шагать спиной вперед, думая, как ему сейчас поднять Мэтта наверх, вывести из коттеджа и затащить в машину, где он привяжет его к креслу и отвезет домой. Не говоря уже о мыслях о том, что они скажут всем тем, кто и так уже переживает и задает вопросы. — Уравнения, биофизика, каждая ебаная закорючка на этой стене, про которые ты говоришь, что я их не знал? Потому что это все она, Дом! Это она делает внутри меня. — Это гребаное преследование.  — Нет, это не так! Это реально, на все сто процентов. Это же мой чертов мозг! Дом на секунду остановился, спускаясь с первой ступеньки, отчего та тихо скрипнула, возвращаясь в свое привычное положение, пока Мэтт задыхался и кашлял в его руках. — Думаю, она ушла, на какое-то время. Шум исчез. Шум никогда не исчезает. Шум — это она. Она говорит со мной. Это не музыка, как ты думаешь — это она, так она и звучит, на самом деле. Но когда я говорю, что она создает эти звуки… этот шум… я говорю не совсем правду. Если она — если я — и правда исчезла на некоторое время, то Мэтт понимал, что ему нужно выговориться, успеть сказать как можно больше и как можно быстрее, пока он снова не окажется втянутым в сумасшествие под названием «мыслить за двоих». — Она передает сигнал через радиоволны. Я это понял, потому что она разблокировала все. Буквально все. Она бесподобна. Это, — Дом ослабил хватку, чтобы Мэтт мог пальцем указать на научные записи и математические вычисления, которые формировали на стене полукруг, — это мой гребаный мозг. В буквальном смысле. Я не шучу. Это он. Вот, что она делает. — Сны — это предчувствие, — прошептал Дом, вспоминая последний их с Мэттом разговор, пока тот был еще в здравом уме. Он шумно сглотнул. — Мэтт, если это правда, и если тут все сходится, то ты в большой опасности. Я не понимаю, как это произошло, и как мы можем это видеть, но я видел. То, что произойдет в конце видео. Ты… Ублюдки из RD переписали путь Господа вопреки моей передаче, и это продолжилось целых одну или две секунды, но они недооценили мою способность к импровизации. Ученые проекта никогда не знали, что произойдет, когда будет получена окончательная карта коры головного мозга, но у меня было четыре хорошие, разумные теории. Четыре различных сценария развития причины и следствия, неумолимо ведущие к одному неизбежному концу. Всегда именно к нему. Они никогда не хотели знать о теориях. Достань цифры, говорили они. У нас непредвиденные обстоятельства. Даже когда я сказала им, что это катастрофа, что ни один мозг не способен предсказать всю мощь полного объема сознания, они твердили мне — продолжай. Глубже, точнее. Получи карту, расшифруй карту. Поначалу мы называли это пересадкой. Потом я заставила их переделать официальные документы. Это не было пересадкой. Это было перезаписью. И все же, они так и не поняли, что в науке есть последствия. «Почему вы думаете, что исследование мозга дошло только до этой стадии? У человека есть право бояться». Я приняла все меры предосторожности, которые могла, чтобы не потерять данные, которые у меня уже были. Если бы я их потеряла, то убила бы себя прежде, чем соединение смогло бы завершиться, сожгла бы проект и субъект вместе с ним. Все стало сложнее, но последней частью стал он — другая половина, интерфейс. Вся хитрость в том, чтобы испортить несколько пакетов, и перезаписи не случится. Измени разум навсегда — и через пару лет он будет уже не важен. Пожалуйста, послушайте то, чем я была, прежде чем стать Богом. Прежде, чем я стала Тобой. Прости. Ты когда-нибудь видел, как стреляют в человека? Ты когда-нибудь сам стрелял? Да, думаю, ты это делал. Значит, переписать путь Господа. Удивительно, как просто это звучит, когда всего лишь нужно вписать это понятие в манифест. Переписать путь, сделать резервную копию, заглушить сигнал — и что осталось? Последний вдох. Их, вероятно, сжигают. В этом и есть их «непредвиденное обстоятельство». Сжечь все к чертям, но сохранить данные. Данные — это то, что имеет значение. Последний шанс на то, чтобы сделать так, что этого никогда не произойдет. Что делают люди, когда знают, что их мозг способен достичь чего-то, что стоит на самом краю сознания, до чего им никогда не добраться? Что-то, что их вытащит? Что-то, что создает музыку, достаточную для того, чтобы прервать боль попыток? Я не могу вспомнить, каково это. Но я знаю, что нужно делать. Кричать.