Between two fires — Между двух огней

Ты никогда не уходишь, Ты всегда здесь, (не даешь дышать) Внутри меня. Мне некуда бежать, Исчезаю… Защитник мой, сбегаю от тебя, Не в силах противиться — что хочешь, забирай, Я медленно ломаюсь… Ты тот, кто нужен мне, Но все уже в прошлом… Тот, кто нужен мне, Но все уже позади… Я все тебе отдам, Поглоти меня, Ведь все уже в прошлом, все уже позади… Я все тебе отдам, Отпусти меня, Поймай при падении… Я знаю, все уже позади, Нечего терять. Я снова люблю тебя, И знаю, все уже в прошлом, все уже позади… (Red — Already over)

Время похоже на льющийся бешеным потоком водопад. Вскоре сезон лета сменяет золотистая осень, и спустя быстротечные дни на землю опускается первый снег. По подсчётам Цаньле ребёнок Бэкхёна должен появиться на свет в канун католического Рождества, что само по себе является счастливым знаком. Именно при этом разговоре Бэкхён узнал, что у Чанёля и Цаньле день рождения приходится на конец ноября, двадцать седьмое число. И вскоре этот день должен был настать. Но омега даже не догадывается, какой вопрос собираются ему задать на свои именины близнецы, припрятав золотой перстень с редчайшим бледно-голубым еремеевитом. Каждый из альф безмерно ревнует Бэкхёна, но они никогда не признаются в этом друг другу, не желая делить этого изумительного юношу даже с родным и любимым человеком. Им не превратить одно обручальное кольцо в два, как и сердце этого омеги. Но приходится мириться, изнывать от ревности, но принять то, что Бэкхён любим не только одним. Они понимают чувства друг друга, поэтому разрешают касаться друг другу парня так, как сами этого хотели бы. Когда-нибудь обязательно отыщется тот, кто осудит их за эту любовь, за то, каким способом они её заполучили, но никогда не потупят стыдливо взгляд, согласившись с мнением других, а будут продолжать уверенно смотреть вперёд, не боясь признать своих чувств к Бэкхёну. Он ежедневно пребывает в муках выбора, и ему приходится от этого несладко, каждого этот омега любит по-своему, находит в каждом что-то своё, во что смог влюбиться, складывая портрет своего идеального мужчины. Братья понимают, почему так произошло: они с рождения — единый организм, чахнущий и увядающий без второй половины. В Чанёле больше мягкости, когда в Цаньле — упёртости. Выросшие без родителей, каждый из них несёт в себе частичку отца или матери: Чанёль пошёл характером именно в маму, а Цаньле — в отца, при этом он перенял материнскую любовь, милосердие и некий романтизм, чего никогда не наблюдалось в Джуёне. Бэкхёну повезло, что он не столкнулся с жестокостью мужа после их свадьбы и попал в руки его незаконнорожденных сыновей. Ранее близнецы не верили в судьбу и в то, что жизнь способна даровать им нечто хорошее, но стоило в их жизни появиться Бэкхёну, как они готовы поменять свою точку зрения и поверить, что существуют высшие силы, вознаграждающие тех, у кого была нелегкая судьба. Близнецы проявляют мягкосердечие и не смеют противиться переполненному мольбой взгляду Бэкхёна, проводящего всё чаще своё время у окна, печально глядя на тонкую протоптанную звериными лапами лесную тропинку, ведущую куда-то, где кипит людская жизнь. Впервые за всё время его пребывания в их домике оборотни на своих волчьих спинах, сменяя друг друга, доставляют юношу в небольшую деревню, чтобы тот прошелся по узким улочкам и смог вновь ощутить временную свободу в привычной ему среде. Тогда они не знали, чем всё закончится, думая лишь о счастье своего драгоценного возлюбленного и о его тоскливом взоре. Чанёль с Цаньле уходят за мукой и мясом для праздничного стола в честь предстоящего дня рождения, наказывая омеге проявлять осторожность и не натворить глупостей. Но юноша обещает, что не сбежит, будучи благодарным за такой подарок в виде нескольких часов в привычной для него обстановке. Бэкхён старается ни с кем не разговаривать, прячется под капюшоном длинной мантии и прикрывает половину лица натянутым до переносицы широким шарфом, чтобы никто не смог узнать в нём суженного герцога Пака. От страдающей косоглазием подслеповатой продавщицы яблок ему удаётся выведать о судьбе своих родителей, которые, как оказалось, последние месяцы проживали в замке Джуёна и помогали с поисками сына. Юношу овевает тоска по дому и родным, когда он слышит ответ женщины, а грудь разрывают когти греха и горького чувства вины: где-то его мать оплакивает похищение своего сына и теряет с каждым днём веру в то, что он жив. Бэкхён писал каждую неделю письма, где рассказывал родителям, что с ним всё хорошо, что о нём заботятся, что он, к своему стыду, каким-то неведомым способом, влюбился. После недели насильного пребывания в домике похитителей он не думал о том, что действительно его тело брали без его желания потому, что ещё при первом разе, когда его лишь ласкали руки похитителей, он не ощутил ни разу отвращения к прикосновениям близнецов, словно так оно и должно было быть, словно они были его судьбой. Бэкхён не один раз просил Чанёля и Цаньле передать небольшую весточку-письмо родителям, чтобы те не волновались за него и знали, что с ним всё хорошо, но оборотни лишь мотали головами и говорили, что это слишком рискованно. Бэкхёну же приходилось лишь с тоской смотреть на то, как Цаньле забирает очередное письмо из его рук, и то бесследно исчезает, скорее всего, в огне печи. На лице омеги всё же появляется улыбка, когда он слышит шум толпы, споры народа с продавцами и целый поток причин, почему им должны снизить цену за тот или иной продукт, либо до него доносится плачь капризных детей, когда матери не купили им сладость или соломенную игрушку. Бэкхёну неожиданно дарят грушу с пожеланиями рождения крепкого и здорового малыша, когда видят выпирающее пузо беременного омеги. Он продолжает брести по заполненному людьми рынку и изредка надкусывает фрукт, смакуя сладковатый вкус. Сейчас не сезон, но ему щедро вручили дорогую по цене в это время года грушу, которую часто добавляли в выпечку у него дома. Вкус и аромат детства. Под ногами хрустят засохшие осенние листья, в воздухе витает запах сушенных фруктов, вяленого мяса, рыбы и цветов. Слышится перезвон кружек и тарелок в таверне и громкие голоса уже подвыпивших мужчин, начавших завывать народные песни, вызывая улыбку на лице Бэкхёна. Когда-то он тоже так наклюкался с Кёнсу, что вместо своей опочивальни направился вместе со своим другом спать в конюшню, а утром их разбудили ругающаяся мать и злая чета До, не находящая себе места после того, как их сын не спустился утром к завтраку. Тогда они были беззаботными детьми, а сейчас вскоре станут родителями своих, которые будут шалить не меньше них. Кёнсу должен был уже родить. Бэкхён обещал стать крестным отцом, но обстоятельства не давали ему выполнить обещание. Но когда-нибудь они обязательно вновь увидятся. Бэкхён безумно скучает по улыбке друга, такой лучезарной и редкой. Находясь в эйфории от переполняющих его нутро светлых чувств, Бэкхён придумывает имя для своего ребёнка — Исин. Звучит мягко, но при этом есть некая сила. Очень подходящее имя для первенца, особенно для альфы, если верить словам ликанов: так повелось в их роду, что от альф рождаются исключительно альфы. А так же это китайское имя — благодарность матери близнецов за то, что она родила двух замечательных сыновей, которые всего лишь потеряли себя в жизни. Бэкхён гладит свой живот, ощущая дающего добро на такое имя пинком маленькой ножки малыша, и надеется, что оно так же придётся по душе близнецам. Он настолько с головой уходит в красочное воображаемое будущее, что не замечает, как налетает на стражника, из-за чего вместе с сильным порывом ветра с него слетает капюшон, и служитель закона не смеет сдержать громкого возгласа, узнав в светловолосом молодом человеке пропавшего супруга герцога Джуёна. — Вот так удача! — грубые пальцы в перчатке хватают за запястье омегу, словно клешни краба, и мужчина пятится назад, утягивая за собой из толпы юношу. — Погодите, мне нужно… Отпустите! — Бэкхён старается разжать пальцы на своей кисти, но все его попытки тщетны, поэтому он продолжает вырываться, пинаться, бить кулаком спину мужчины и оглядываться назад в поисках кого-то из близнецов. Вот-вот он лишится их навсегда. Тех, от кого так отчаянно пытался убежать, а теперь не хочет возвращаться домой. Не таким образом. Он должен хотя бы попрощаться! — Прошу вас, сэр! Вы должны меня слушаться! Отпустите сейчас же! — Мне точно перепадёт золотишко! Надо же, сам граф Бён! Я буду сказочно богат! — не слушает омегу стражник, ведя в сторону привязанной лошади и оглядываясь, чтобы никто из других блюстителей порядка на рынке не заметил его и не отнял «добычу». Бэкхён испытывает дежавю, когда его против воли усаживают на коня, который тут же несётся галопом в сторону замка Джуёна. Он всю дорогу заставляет стражника удивленно коситься на себя, когда с заядлым постоянством призывает неизвестных тому «Чанёля» и «Цаньле» и вызывает у мужчины недоумение: юноша зачем-то сопротивляется, хотя должен быть счастлив — возвращается обратно в семью и к будущему мужу. Когда они проезжают главные ворота, то Бэкхёна, который в этот момент повторно пытается сбежать, ухватившись за узду, чтобы вернуться на базарную площадь, поспешно спускают с лошади и ведут в сторону обеденной, где в этот момент потчевает герцог. Омега сразу узнаёт своего супруга по огромной, похожей на медвежью, фигуре, сидящей в центре стола. Мужчина испивает лучшее вино из погребов своего огромного замка и пробует его вкус на своих губах, облизываясь и прикрыв глаза. Обратной дороги нет, поэтому мнущийся у дверей юноша пытается выдавить улыбку при взгляде на Джуёна. Вот и всё. Теперь он вновь вернется к прежней жизни. Стоит ему сделать один шаг вперед, как неожиданно со спины раздаётся голос графини Бён, которая тут же бросается на шею своему сыну и безудержно плачет, не веря, что обнимает родное чадо. — Бэкхён, наш мальчик! — Мама, — на время омега забывает о своих переживаниях, стоит лишь его родителям оказаться рядом. Пара крупных капель слёз скатывается по щекам Бэкхёна. Точно он не может сказать, отчего плачет: от того, что впервые за столько месяцев повидался с семьёй, или же из-за чувства вины перед родителями за то, что полюбил своих похитителей и не хотел их покидать. Мимо Бэкхёна не проходит то, насколько похудела и осунулась его мать, пока он сжимал её стан. В волосах стоящего рядом отца значительно прибавилось седых волос за время похищения сына. Опять чувство вины гложет Бэкхёна. Он заставил переживать родных, отнял здоровье и сон. Он плохой и неблагодарный сын, променявший родительскую любовь на свою тягу к двум альфам-похитителям, с которыми познал искусство любви. Джуён приглашает всех сесть за стол и желает послушать, что же приключилось с его супругом и почему его никак не могли найти. Бэкхён смотрит с опаской и долей озадаченности на него, не замечая радости в глазах мужчины. Герцог лишь сильнее поджимает губы и, задумавшись о чём-то, проводит пальцами по бороде, бросая короткий взгляд на мантию юноши, которую тот отказался снимать, несмотря на то, что под ней находилась просторная рубаха с серым кофтаном и панталоны с вязаным белым трико. Никто не знает, что омеге станет просто стыдно, когда его живот будет выпирать слишком заметно. Его и так не спрятать. Он не понимает, как сможет смотреть в глаза родителям и супругу. Хотя уже невозможно скрыть своей беременности. Просто так Бэкхён ощущает себя более комфортно, словно плащ дарует ему защиту, которую он чувствовал в присутствии близнецов. Кряхтя и неказисто опустившись на стул, Бэкхён не решается выдавать близнецов, поэтому врёт о том, что его держали связанным с повязкой на глазах в каком-то зловонном погребе, а своих похитителей он никогда в глаза не видел. Когда герцог Пак интересуется, как же Бэкхён оказался на базарной площади, то тот вновь лукавит: ему удалось сбежать, но из-за постоянного чувства стыда он боялся вернуться домой и стать тянущим на дно грузом для своего рода. Джуён лишь коротко кивает, отпивая из кубка вино, и изредка щурит глаза, словно пытается распознать, где Бэкхён солгал в своём рассказе. Родители юноши странно молчаливы, а графиня Бён с вызывающей недоумение грустью и сожалением смотрит на своего вновь обретённого сына, периодически сжимая руку мужа. Бэкхён тоже не произносит ни слова и старается найти подходящее объяснение для того, чтобы вновь увидеться с близнецами. Вряд ли его родители примут его странную любовь. Врать бесполезно. Бэкхён влюбился в тех, чьего ребёнка носит под сердцем. И он совершенно не понимает, как сможет жить дальше в разлуке, играя роль любящего супруга для герцога Пака.

***

— Ты трахался с ними, похотливый блядун! — град пощечин опускается на маленькое лицо потрясённого Бэкхёна. Всё до этой секунды было хорошо: Джуён отобедал с ним и родителями, попросил слуг его вымыть, а после они спокойно разговаривали в покоях герцога, казалось, что он даже не заметил живота Бэкхёна, пока вдруг он не повёл себя подобным образом, стоило только родителям графа Бёна оставить их наедине. — Как ты мог подставиться им?! — мужчина брезгливо смотрит на живот беременного юноши и фыркает от омерзения. — Они изнасиловали меня! Я не по доброй воле! — Бэкхён неказисто приземляется попой на кровать и старается угомонить бешено стучащее сердце. Ему не стоит волноваться, когда он в положении. Это может негативно отразиться на развитии плода, о котором он беспокоится сейчас больше, чем о ноющих от боли покрасневших щеках. Конечно, когда он забеременел, он желал Чанёля и открылся ему, даже больше, нежели хотел. Но сейчас ему страшно говорить правду, когда его будущий муж взбешён и зол. И это пугает Бэкхёна не так сильно, как глядящие на него с ненавистью глаза. — И сейчас ты беременный от этих мразей! — не может угомонить свой гнев Джуён, который он сдерживал несколько часов, играя заботливого и наивного супруга в присутствии родителей Бэкхёна. И теперь, наконец, он может выплеснуть всё своё негодование. Этот мелкий щенок осрамил его: теперь каждый будет думать, что муж герцога Пака — подстилка. А он так долго искал непорочного омегу, благодаря которому смог бы улучшить отношение к себе практически находящегося на грани мятежа народа и, конечно, короля. Если бы этот мальчишка смотрел на него влюбленными глазами, то и люди подумали бы, что Джуён не такой уж тиран и самовлюбленный донжуан, как о нём говорят. — Эти «мрази» ни разу не били меня! — Бэкхён, находясь в замке герцога, теперь абсолютно не уверен: спасся ли он от чудовищ или же, наоборот, оказался в руках монстра. — Ах ты, поганец! — Джуён хватает юношу за волосы, приподнимая над кроватью, и выдыхает ему прямо в лицо, при этом его губы кривятся от смешения запаха юноши с его похитителями и зародившимся малышом. — Запомни, как только завтра состоится наша свадьба, ты — мой. А от этого выродка мы избавим тебя в ближайшие дни. Так он и поступит. А всем скажет, что младенец умер при преждевременных родах. Этому выродку нет места в замке, и он не имеет права перенять титул Джуёна. С уходом герцога из его покоев Бэкхён сразу укладывается на постель, прижимает к туловищу ноги и хватается за уже достаточно заметный живот. Обычно ребёнок развивается в утробе омеги от семи до восьми месяцев, но так как этот не совсем обычный, а от способных обращаться в полноценных волков альф, то такие, более сильные дети рождаются на шестой. Они обращаются в щенков уже внутри родителя, поэтому их рождение — достаточно болезненный и доставляющий много мучений процесс. Нужно, чтобы они случайно не вспороли брюхо омеги своими когтями. Поэтому младенцы от ликанов рождались зачастую недоношенными и за ними нужен был двойной уход. Но такие случаи были крайне редки или вовсе единичны в этом королевстве. Бэкхён не хочет лишаться этого ребёнка. Он успел полюбить его. Ему хочется родить от близнецов, а не от этого чудовища. Бэкхён дергает ногой, когда ощущает очередной толчок своего сына. Юноша прерывисто вздыхает и шмыгает носом, чувствуя себя птицей, пойманной в золотую клетку. Он поднимает блестящие от нахлынувших слёз глаза на распахнутую занавеску, открывающую ему вид из окна, и судорожно втягивает через рот воздух. Хотел бы он, чтобы лунный свет оказался прозрачными верёвками, по которым он смог бы сбежать из замка. Родители бы поняли его. Они и так смотрели во время обеда так, словно о чём-то догадывались: совершенно не осуждали, а волновались. Мать постоянно интересовалась, всё ли у Бэкхёна хорошо и, кажется, со светящейся в глазах теплотой смотрела на ойкавшего сына, когда в его утробе переворачивался ребёнок. Бён стирает с лица слёзы. Он не заплачет, не признает поражения. Он должен быть сильным, как и учили его близнецы. Даже когда Бэкхён спал с ними в последующие ночи после их признания в любви, ликаны шептали ему просьбу не сдаваться и не терять силу воли. Они были рядом не для того, чтобы сломить его духом, а чтобы подарить семейное счастье, быть семьёй, о которой Бэкхён давно мечтал, вздыхая, глядя на счастливого друга, выходящего весной замуж. Молодой человек не замечает, как погружается в тревожный сон. Именно в нём он видит себя, пекущего вместе с Чанёлем хлеб, когда Цаньле с привычным ему недовольным выражением лица жарит мясо, а за столом стучат ложками проголодавшиеся дети. Их дети. Трое миловидных сынишек и самая маленькая с рыжеватыми кудряшками на голове дочурка. Яркий диск полной луны повисает над замком. Умиротворяюще ухает филин. Стража практически засыпает на своих постах, поэтому не обращает внимания на вспыхнувшие в темноте две пары золотистых глаз и короткое злобное рычание. Бэкхён, будто ощущая близость родного и любимого, непроизвольно стонет во сне и переворачивается с одного бока на другой, сжимая в руках мягкую подушку. Тихий вдох и тёплая улыбка. Он не желает терять это прекрасное сновидение, где они с близнецами-ликанами клянутся в верности внутри церкви Святой Елены. На Бэкхёне в это прекрасное мгновение сверкает светло-бежевый наряд с узорами из золотой нити, когда на Чанёле винно-красный, а на Цаньле — темно-сиреневый. Обе руки омеги покоятся на ладонях своих будущих супругов, а губы шепчут клятву, связывающую их навеки. Это их свадьба. С ароматом белых роз, лепестками которых усеян пол, и ярким осенним солнцем, играющим на разноцветных мозаиках окон церкви. Бэкхён приподнимается на носочках и дарит целомудренный поцелуй каждому из своих мужей, шепчущих ему на ухо своё признание: «— Бэкхён-и, я люблю тебя. Я и Цаньле, ты навсегда наш. Во веки веков». Ощущение губ слишком реально и осязаемо, поэтому Бэкхён мычит и нехотя разлепляет сонные глаза, моргая длинными ресницами, но отпечаток поцелуя не сходит, как и терпкий запах альфы, по которому он успел соскучиться за весь день. — Бэкхён-а, проснись, наша прелесть, — ласковое поглаживание незащищенной кожи на шее, от которого омега вздрагивает. Это ощущение он не забудет никогда. Только один способен вызывать мурашки на его теле и трепет от легких поглаживаний. — Чанёль? — Бэкхён широко распахивает свои глаза и тут же протирает их, чтобы понять: не продолжение ли это его ночных грёз? Но наклонившийся к изголовью его кровати оборотень со светящимися янтарными глазами реален, как никогда. — Что ты здесь делаешь? — Мы возвращаем себе то, что принадлежит нам по праву, — отвечает за брата Цаньле, заходя осторожно в покои Бэкхёна, чтобы не дай бог не заскрипела дверь, а Чанёль тем временем продолжает вырисовывать мозольчатыми подушечками пальцев узоры на шее омеги и одаривать юношу мечтательной улыбкой. Бэкхён не может не ответить на неё и вторит тёмноволосому близнецу. Оборотни кажутся ему ещё более прекрасными, чем он их запомнил, несмотря на уставшие лица с впалыми глазами, в которых играет беспокойство. Он однозначно польщён, что такие красавцы до сих пор думают о нём и Бэкхён нужен им. Значит, он им не глубоко безразличен. И дело вовсе не в ребёнке, который должен появиться на свет уже совсем скоро. Боги, Бэкхён так счастлив, что может вновь увидеть этих молодых людей и попрощаться с ними! Но одно не даёт ему покоя: — С ума сошли? Джуён, он же убьёт вас, если прознает что безродные оборотни вновь решили выкрасть его жениха! — отбрасывает одеяло Бэкхён и свешивает ноги с кровати, пытаясь нащупать под ней свои туфли. — Нет, Бэкхён, — мотает головой Чанёль и любезно протягивает омеге шелковую накидку. — Отныне мы больше не безродные оборотни. Перед тобой Его Светлости, герцоги Пак. С этого дня — это наши законные владения. И завтра будет наша с тобой свадьба, а не с тем, кто не достоин даже твоего изящного мизинца. Альфа целует руку юноши, который в очередной раз вздрагивает от этого тёплого прикосновения. При этом Бэкхён хмурится и обеспокоенно смотрит на Чанёля. — Но свита герцога, Чан… Она не допустит. — Тш, солнце, успокойся, — Чанёль подаётся ближе и целомудренно целует Бэкхёна. — Слишком многие не в восторге от правления Джуёна, даже его верные подданные. Именно благодаря им мы с Цаньле и смогли проникнуть в замок. Он поднимается с кровати и помогает встать Бэкхёну, понимая, насколько омеге в положении тяжело это даётся самому. Чанёль уверен, что Джуён, заметивший живот графа Бёна, не оказал никакой заботы и повёл себя, как бесчувственная деревяшка. — Твою комнату и Джуёна соединяет тайный проход. Так нам сказала прислуга, — подаёт голос Цаньле и окидывает взглядом покои юноши. — Прислуга? Значит, действительно все в сговоре с вами? — Бэкхён следит за тем, как светловолосый оборотень вынимает шпагу и ощупывает второй рукой каждый дюйм растянувшегося вдоль всей стены шкафа с книжными полками, к которым Бэкхён, как бы не любил книги, не притронулся и не проявил никакого внимания, так как он был обеспокоен совсем иным. — Думаешь, многие любят Джуёна? — фыркает Чанёль. — Каждый мечтает, чтобы наконец-то его место занял более достойный. Он не в праве носить свой титул. Это не одежды, которые, запятнав, можно постирать. Нам придётся долго завоёвывать уважение народа и восстанавливать земли после всего, что он натворил, пока кутил и забавлялся с очередным или очередной омегой. — Надо поторопиться. Останься здесь, детка. Мы сами справимся со всем. Пора оказать визит нашему дорогому папочке. Вот он удивится, — хмыкает Цаньле, дергая подсвечник на себя, отчего открывается одна из створок книжного шкафа. Он не замечает блестящее в темноте лезвие ножа, только улавливает терпкий горьковатый запах, который Бэкхён успел возненавидеть всем сердцем. — Цаньле! — выкрикивает взволнованно Бэкхён, но запоздало, так как короткий кинжал застревает в боку альфы. Тот резко подаётся назад и рычит, обнажая когти и клыки. — Так и знал, что это именно вы, выродки! — выходит из тайного прохода на свет Джуён и тянется к револьверу за поясом, но Чанёль молниеносно оказывается возле него и не даёт руке лечь на курок. — Наш статус не говорит ни о чем, а вот поведение — да, — ликан пытается выкрутить кисть мужчины и обезвредить. — Это ты — настоящая мразь, недостойная появления на этот свет. Сколько невинных жизней ты загубил?! — Нужно было вспороть брюхо вашей шлюхе-матери до того, как она прыгнула в реку, чтобы спасти своих щенков, — хрипит Джуён и отталкивает от себя нежеланного сына, при этом оружие падает на пол и откатывается к кровати, рядом с которой стоит Бэкхён. — Думаешь, тебе помогут? — кашляюще смеётся Цаньле и убирает окровавленную руку с раны. — Кто захочет рисковать своей жизнью ради такого гнилого человека? Никто! Всем проще смириться с новыми хозяевами замка. — Король не допустит! — косится на револьвер Джуён и призывает своих людей. — Стража! — Она не придёт. Даже самому королю осточертели твои выходки! — мотает в ответ головой стоящий в метре от него Чанёль. Его тело уже начало перевоплощаться в волка: виски и скулы покрыты темной шерстью, глаза блестят опасным золотом и оттопыренные уши заострились, слыша каждый шорох и биение сердца оппонента. Парень не видит в мужчине отца и никогда, кажется, не воспринимал его таковым, поэтому не испытывает жалости и сожаления в том, что вскоре станет на одного родственника меньше. — Я убью вас, мелкое отродье! — теперь Джуён понимает, почему Его Высочество не захотело принять его приглашение на свадьбу. Он видел, что гонец прислал письмо короля родителям Бэкхёна, но считал, что тот лишь решил поздравить пацана со свадьбой. Но, кажется, он ошибся. За его спиной зрел заговор. Сам король против него! Но он докажет, что сильнее и умнее его. Кажется, король засиделся на своём троне и пора бы его заменить на более подходящую персону, как, например, Пак Джуён. Переполненный отчаяньем и злобой, он бросается на оборотня и старается причинить ему как можно больше боли, нацеливаясь на глаза: выколоть и лишить возможности когда-либо наслаждаться этим миром. Если Джуён отправится на тот свет, то прихватит с собой ценный презент. — Отойди от Чанёля! — слышится слегка подрагивающий голос Бэкхёна. Джуён считает это простой угрозой, пока до его слуха не доносится скрип ногтей о железо его револьвера. — Ты не выстрелишь, крысёныш. Кишка тонка! — Он, может, нет, но не я! — подаёт голос Цаньле под аккомпанемент громкого хлопка выстрела, отчего мужчина оседает на пол и бьётся в предсмертной агонии. Застывший статуей Бэкхён неотрывно следит за тем, как расплывается кровавое пятно по полу его покоев, пока не слышит тихий болезненный стон Цаньле, поэтому возвращается к реальности и приседает рядом с ликаном. — Цань, ты как, в порядке? — В полном, Бэк. Скоро восстановлюсь, — успокаивает его Цаньле. — Лучше позаботься о себе. Ты нам очень важен. Не только потому, что носишь нашего сына. Ты — самое дорогое, что у нас есть. Альфа сжимает руку Бэкхёна и пытается улыбнуться сквозь боль. Это ему плохо даётся. Слышится топот каблуков по деревянным доскам и в комнату влетают взволнованные родители омеги. — Бэкхён! — омега оборачивается на обеспокоенный голос матери. — С тобой всё хорошо, мой мальчик? Следом за ней вышагивает гордой осанкой граф Бён-старший, который нацеливается своим оружием на близнецов, переводя ствол то на одного, то на другого ликана и прожигая их суровым взглядом. — Папа, не трогай их! — Бэкхён опускает револьвер мужчины. — Они всего лишь хотят спасти меня и этот замок. — Я знаю, сынок, не беспокойся, — мужчина поспешно убирает оружие и протягивает руку близнецам. — Что ж, пора мне познакомиться с отцами моего еще не родившегося внука. Чей он? — Мой, — откликается Чанёль, подходя ближе и пожимая руку в светлой перчатке. — Но он был зачат в любви. Я… — Я осознал это, Чанёль. Но для начала… Это за то, что так поступили с моим сыном, — Чанёль падает задницей на пол после смачного удара кулаком, за ним следует его брат. — Возможно, мой ребёнок сейчас счастлив, но он точно не хотел пережить нечто подобное. Вам придется постараться, чтобы заслужить моё уважение. Наша семья не сможет вас так легко простить за то, на что вы обрекли единственного наследника. Цаньле переглядывается с Чанёлем и поднимается с корточек. Его рана уже затянулась, оставив лишь светло-розовый след. — Мы понимаем Вас, милорд, и Ваше недовольство. И сделаем всё возможное, чтобы больше Вы не усомнились в нас и наших чувствах к Вашему сыну, — учтиво близнецы кланяются графу. Бэкхён впервые видит, чтобы молодые люди демонстрировали манеры высшего общества. При этом их движения грациозные и четкие, сразу ощущается порода. — Джуён организовал великое празднество и созвал всех в государстве, — поджимает губы граф Бён и приобнимает своего сына. — Король обещал тоже приехать. Поэтому мы не в силах отменить помолвку. Но, раз уж так удачно сложилось, думаю, что никто из находящихся здесь не будет возражать, если завтра, точнее уже сегодня, свяжут себя узами брака мой сын и… — отец Бэкхёна переводит взгляд с одного ликана на другого, не зная, кто из обоих парней наденет завтра кольцо на палец его единственному ребёнку. Чанёль, отец малыша Бэкхёна, или же?.. — И мы, граф Бён-старший, — отвечает Цаньле, отчего брови мужчины поражённо взметаются вверх. — Если такова ваша воля, — он не смеет возразить ликанам, когда даже его сын безропотно принимает такой необычный брак, и граф незаметно берёт за руку свою жену — его ладонь холодная и влажная от волнения: не избежать шепотков за спинами семей Бён и Пак, когда свадьба состоится. Но если это сделает счастливым их сына, то остальное — неважно. Оглядывающегося на оставшихся в комнате близнецов Бэкхёна уводят в другую комнату, когда приходит стража и помогает убрать тело и привести комнату в божеский вид. Чанёль думает о том, что больше омега не будет спать здесь, чтобы его крепкий сон не тревожили кошмары. Странным образом, никто особо не переживает за смерть герцога. Даже он с Цаньле не ощущает тяжести на сердце, когда завёрнутый в простынь труп отца уносят из комнаты и погружают в лодку, которую пускают в море. Лучник запускает огненную стрелу, и качающееся на волнах судно вспыхивает пламенем. Никто в замке не посчитал нужным похоронить Джуёна со всеми почестями его титула, ни у кого не нашлось на это желания. Пока графиня Бён помогает Бэкхёну с вещами и укладывает сына в постель, получая укор от юноши на этот счёт, она рассказывает ему, что Цаньле всё-таки отдал им с отцом письма и рассказал, как всё обстояло на самом деле, приняв родительский гнев на себя. Вскоре всё-таки они успокоились и смогли смириться с тем, что их мальчик станет возлюбленным его похитителей, превозмогая желание отомстить и лишить жизни насильника, но не смогли это сделать, потому что осознали: Бэкхён привязан к ним и носит в своём чреве ребёнка одного из похитителей. До сих пор родители Бэкхёна не могут простить близнецов за то, что они опорочили их сына, овладев им против его воли и зачав не должным образом, вопреки устоям, ребёнка до брака. Цаньле постарался успокоить их, сказав, что их дитя родится уже после того, как молодые люди поженятся. Он уверял, что они с Чанёлем любят их сына и сделают его счастливым. И намерен сдержать данное слово. Поэтому какую-то долю уважения они уже заслужили у женщины. Граф Бён-старший же с опаской отнёсся к словам Цаньле и до сих пор прищуривал глаза при разговоре с близнецами, пытаясь уличить во лжи. В этот раз Бэкхён засыпает практически мгновенно и спит крепким сном почти до полудня, пока его не будит возбужденная мать с прислугой, принёсшей ему завтрак и свадебный наряд. Слухи разлетаются вспышкой молнии по всем землям государства, и жители прознают о кончине герцога Пака и о том, что его титул наследовали его сыновья-близнецы. Помимо этого, пока толпа идёт к месту проведения свадебной церемонии, выстраиваясь вдоль центральной улицы, они узнают историю того, как были зачаты братья и как поступил Джуён с их матерью, поэтому особого траура по случаю смерти мужчины нет, да и вряд ли кто-то печалился и без этого душещипательного и страшного рассказа о судьбе детей Джуёна — он обирал народ до нитки, установил жестокие порядки и вёл себя неподобающе своему положению. Всем оставалось лишь мотать головой и безмолвно следовать законам. Хорошо, что молва обо всём достигла короля, который посодействовал смене господинов в их землях. От этого народ только больше полюбил Его Высочество. В этот же день, выдавшийся солнечным, несмотря на сезон, венчаются близнецы Пак с графом Бёном. И все тут же забывают жестокого бывшего правителя, восхищаясь красивыми молодожёнами. Родители Бэкхёна готовы простить близнецам похищение сына, лишь только они замечают искреннюю улыбку и светящиеся неприкрытой радостью глаза Бэкхёна, ехавшего с ними в карете. Они подъезжают к церкви, вокруг которой собрался любопытный народ. Лакей отворяет новоявленному жениху дверцу и протягивает руку, помогая выйти. Сон юноши становится явью. Единственное отличие в его свадебном наряде: венок из белых роз. Народ восхищенно перешептывается, а дети неприкрыто выражают свой восторг, называя Бэкхёна «прекрасным неземным созданием» и «ангелом, спустившимся с Небес». Он вышагивает по бархатной дорожке, постукивая каблуками своих туфель и приближается к алтарю, где его в этот момент поджидают близнецы. Стоит Бэкхёну увидеть своих женихов, как он забывает, как дышать, и воровато втягивает воздух через приоткрытый от изумления рот. Чанёль и Цаньле — самые настоящие произведения искусства, сошедшие с картин великих мастеров. До этого Бэкхён видел их либо в поношенной простой одежде, либо голыми, поэтому никогда не догадывался, что одежда способна настолько менять. Они словно огранённые драгоценные камни. Теперь их принадлежность к благородной семье неоспорима. Впервые Бэкхён замечает нервозность в жестах и во взглядах близнецов, когда подходит к алтарю и вытягивает свои кисти рук навстречу женихам. — Есть ли кто-то из присутствующих, кто против нашего брака с этим омегой? — близнецы берут Бэкхёна за руки и переплетают с ним пальцы. — Бэкхён-а, — граф вертит головой и находит неподалёку в толпе свою побледневшую мать, которая прикладывает ладонь к губам и пытается сдержать слёзы. Стоящий рядом с ней отец придерживает женщину, чтобы та не упала в обморок от волнения за своего сына. Её любимого, единственного сына, у которого с этого момента своя собственная семья. — Всё хорошо, матушка, я сам желаю этого, — отвечает Бэкхён и поворачивается к близнецам, выжидающе поглядывая на епископа — церемония венчания может продолжаться. Никого не волнует то, что граф Бён собирается обручиться и дать обещание перед алтарем сразу двум мужчинам в верности. Молодые люди настолько красивы, что восхищение побеждает предрассудки. Бэкхён нервничает не меньше Чанёля и Цаньле, особенно находясь под прицелом пристального взгляда самого Его Величества. Он слизывает пот над губой и прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы держать себя в руках. Ноги в белых трико подрагивают, а сердце бешено стучит о рёбра. Омегу немного потряхивает, но он быстро успокаивается, когда ощущает скользящую по спине горячую даже через перчатку правую руку Чанёля. Женихи обмениваются клятвами. В этот момент к ним подходит сам король и благословляет их брак помимо священника, подносящего на красной бархатной подушечке обручальные кольца. Бэкхён надевает на палец левой руки Чанёля кольцо с таким же камнем, как и на его, когда на безымянном пальце Цаньле минутой позже сияет родовое кольцо с изумрудом. Под конец, прикрыв глаза, Бэкхён привстаёт на цыпочки и поочерёдно одаривает близнецов невинным поцелуем, ощущая лишь упругие тёплые губы, хотя зазорно мечтает о другом. Теперь уже ставший герцогом Бэкхён вздрагивает от гула толпы и громких вскриков с поздравлениями. Король присоединяется к ним, желая образовавшемуся союзу долголетия и красивых, здоровых наследников, после чего окруженный стражей уходит к карете. Где-то в замке его дожидается жена, которой он тоже когда-то клялся в вечной любви и до сих пор не нарушил своего обещания. Близнецы берут под руки своего супруга и машут восторженной рукоплещущей толпе, кивая в знак благодарности, а Бэкхён одаривает всех пришедших на торжество широкой счастливой улыбкой. На его голове прибавляется количество лепестков роз, которые подбрасывают вверх пока ещё незамужние омеги, но мечтающие о таких же половинках, какие достались Бэкхёну. Он смотрит из окна кареты на рыдающую мать и не может сдержать своих собственных слёз. — Не плачь, Бэкхённи, — ловит указательным пальцем скатывающуюся по щеке слезу Цаньле. — Ведь нет для этого никаких причин. Мы не причиним тебе вреда. Бэкхён никогда не переставал верить им. И в этот раз тоже, поэтому только кивает и снимает с головы венок, надевая его на Цаньле и целуя того попутно в кончик носа. Он слышит ревностный рык Чанёля, который тут же перекладывает венок себе на темную макушку, но Цаньле не отдаёт его просто так. Разгорается шуточная война за обладание цветочной диадемой, которая намного милее и дороже всех драгоценных камней, которыми расшита их одежда. Бэкхён наконец заливисто смеётся и пытается разнять своих женихов, из-за которых карета ещё сильнее раскачивается по дороге в замок. Альфы пропускают Бэкхёна первым в теперь уже их общий замок. К сожалению, из-за положения омеги их брачная ночь не будет дикой и страстной, но спать они всё же будут в одной постели. Чанёль подходит к замершему у окна супругу, вдыхая пьянящий аромат беременного омеги, и мечтательно шепчет ему на ухо о том, как хочет поскорее посмотреть на своего малыша. — Надеюсь, он не будет таким же лопоухим, как и его отец, — хмурится Бэкхён, освобождая свои пальцы из атласных перчаток, и поглядывает на багровый закат из окна их общих с мужьями покоев. — Да уж, лучше пускай у него будут такие большие ушки от его омеги-папы, — дергает за мочку своего супруга Чанёль. На что получает несильный удар локтём между ребер, после чего издаёт наигранный стон и падает навзничь на кровать, выкрикивая, что его «ранили», при этом держится за сердце. Бэкхён присаживается и щекочет его пятку — он никогда бы раньше не подумал, что альфа настолько боится щекотки, пока Чанёль буквально не подпрыгивает над кроватью, извиваясь и похрюкивая от смеха. Цаньле запрыгивает на постель, поглаживает огромный живот омеги и чувствует, как ребёнок в утробе омеги дергает ножкой и переворачивается. — Люблю, — целует пузо альфа. — Естественно, ведь это твой сын, — отзывается Бэкхён, прекращая пытать Чанёля щекоткой, и проводит ладонью по серебристым волосам Цаньле. — Теоретически он — Чанёля, но я говорил не о нём, — заглядывает ему в глаза старший из близнецов. Он не кажется Бэкхёну больше опасным, омега больше не страшится его. — И я люблю нашего Бэкхён-и, — Чанёль присоединяется к мимолётной нежности со стороны Цаньле и обнимает омегу со спины, целуя нежно в щеку. — Через два дня у нас день рождения, — вспоминает Цаньле. — Именно в этот день мы собирались с Чанёлем сделать тебе предложение, но обстоятельства поменяли наши планы. Но я рад, что всё сложилось столь удачно и ты теперь наш муж. — Я тоже, — признаётся Бэкхён. Ему и страшно подумать, какая его бы ожидала судьба, если бы тогда близнецы не похитили его и он вышел замуж за герцога. На день рождения Чанёля и Цаньле приезжает лучший друг Бэкхёна со своим мужем и маленьким сынишкой, и омега знакомит своих супругов с ними. В начале Кёнсу опасается ликанов, но позже, возможно, потому, что рядом его супруг, Чонин, расслабляется и даже улыбается, что очень редкое явление. Близнецы думают, что запомнят этот праздник навсегда, когда мать Бэкхёна впервые обнимает их и, поздравляя, целует поочередно в лоб. Для Цаньле и Чанёля это самый дорогой подарок, который они могли бы получить. Приближается католическое Рождество. Бэкхён волнуется о предстоящих родах и всё чаще остаётся в своих покоях, изучая с прислугой основы вязания и пытаясь сделать пинетки для своего малыша. Чанёль с Цаньле перебираются в другие покои и приносят в комнату мужа кроватку для ребёнка, которую создали самолично, с вырезанными из дерева драконами, которые извергают пламя. Вечером двадцать четвёртого числа, когда на площади народ веселится и распивает глинтвейн, чтобы согреться, в замке раздаётся болезненный громкий крик Бэкхёна, к которому тут же, сломя голову, несутся супруги и лекарь. Чанёль и Цаньле настояли на том, чтобы присутствовать в этот знаменательный момент рядом с Бэкхёном, поэтому не отпускают руки омеги во время схваток. Роды проходят удивительно легко, а малыш появляется на свет здоровым и крикливым, что наталкивает на мысль — будет таким же шумным, как и омега. Кажется, новорождённый — уже крайне сообразительный ребёнок — осознал, что способен навредить Бэкхёну, поэтому убрал клыки и когти. Чанёль никак не может налюбоваться на маленького альфу, у которого, как только он оказался на руках Чанёля, вылезли волчьи клыки и озарились золотом глаза. Он научится обращаться в альфа-релиз и управлять своей силой, однозначно. Их маленький Исин, который станет, непременно, самым красивым малышом государства.

***

Мой мир далеко не прекрасен. Все самое лучшее я в нем уже видел,  И от тебя я получил все самое хорошее. Забери, забери… Забери меня! Помоги преодолеть все мои страхи. (отрывок перевода песни: Tokio Hotel — Something New)

Земли герцогов Пак преображаются в преддверии Нового года*. За окном белеет снег и воет холодный ветер. Бэкхён смеётся и бросает очередной снежок в своего постоянно поскальзывающегося светловолосого супруга. Чанёль бурчит себе под нос недостойные его положения слова и, в очередной раз теряя равновесие, шмякается на снег задницей. — Не поймаешь! — показывает ему язык Бэкхён и прячется за деревом. Пока его мать сидит с уснувшим младенцем, молодожёны решили немного подурачиться и насладиться столь редкими в королевстве снежными деньками. — Попался, — Цаньле подкрадывается незаметно сзади и обхватывает мужа за пояс, поднимая над землёй. — Чан, я его держу! Можешь расквитаться с ним за все унижения, что ты только что с достоинством перенёс. — Нечестно! — сетует Бэкхён и пытается вырваться, чтобы зарядить новым снежным комком в светловолосого близнеца. Цаньле веселится не меньше и хохочет, укладывая омегу себе на плечо, вспоминая дни, проведённые в лесном домике. Но в этот раз Чанёль спасает Бэкхёна и кружит над землёй на своих руках. Вскоре во дворе появляется мать Бэкхёна с посапывающим младенцем на руках и приглашает на обед. Чанёль учтиво отодвигает стул для омеги, проявляя заботу. Он не успевает сделать и шага, как тут же хватается обеими руками за спинку, когда его внезапно ведёт в сторону. — Чанёль! — выкрикивает обеспокоенный Бэкхён, привстаёт, но Чанёль останавливает его, плюхаясь на соседний стул и загнанно дыша. Он пытается перевести дух, чтобы Бэкхён не смотрел на него настолько испуганно. Это не болезнь. Такое бывает раз в восемь месяцев в жизни каждого половозрелого альфы. — Что с тобой? — Омега кладёт на щеку герцога руку и удивленно приоткрывает рот. — Да ты до сих пор горишь! Бэкхён вспоминает, как вчера его супругу нездоровилось и он выпил отвар из ромашки. Чанёль умолчал о причине его недомогания, а омега решил, что это банальная простуда, настигающая почти каждого в столь холодное время года. Омега усаживает Чанёля рядом с собой, кивает прислуге, и та поспешно приносит таз с теплой водой. Обед отодвигается на задний план, как бы протестующе не бурчал живот Бэкхёна. — Почему Чанёля ещё температурит? — омега обеспокоенно стирает с лица супруга намоченной в тазике тряпкой выступивший пот. Чанёль переглядывается с Цаньле, а Бэкхён подмечает, как младший из близнецов одаривает второго коротким кивком. — У нас гон, Бэкхён. Разве ты этого не почувствовал? — виновато опускает взгляд в пол Цаньле, на что омега смотрит на него с откровенной озадаченностью. — Гон? — Да, — потерянно кивает Чанёль и прикрывает глаза, когда смоченная теплой водой ткань касается его век. — Поэтому тебе лучше на время перебраться в отдельные покои. Завтра нам станет только хуже, а мы не хотим причинить тебе вреда и заставлять. Родители Бэкхёна смотрят на своего сына с долей сочувствия. Они давно поняли, в чём дело, пока их чадо всё своё внимание уделяло маленькому Исину и даже не заметило то, как странно в последние дни вели себя супруги. Цаньле, более скрытному, привыкшему держать всё в себе, сдерживать себя легче, чем Чанёлю, но всё равно его выдаёт внезапно учащающееся сердцебиение и покрывающаяся капельками пота покрасневшая кожа. «Они не хотят меня принуждать силой!» — после этого признания у Бэкхёна подкашиваются ноги. Может, дело вовсе не в удивившем юношу открытии, а в усилившемся запахе двух ликанов. Такой терпкий, манящий, от которого разбегаются мысли и кружится голова. Бэкхён не осознает сам, как теряет сознание, просыпаясь уже в комнате для гостей. Омега устало моргает и замечает на соседней пустой подушке листок с посланием Цаньле. Он берёт его в руки и скользит взглядом по выведенным аккуратным почерком чернильным буквам. «Милый Бэкхён-и, прости, что не смогли оберегать твой сон. Ты знаешь, что сейчас это крайне затруднительно, поэтому прости нас с Чанёлем. Лучше позаботься о младенце. Он уже плакал и требовал молочка. Нам удалось его успокоить. Твоя мама — замечательная мать. Если бы не она, то нам вряд ли удалось бы утихомирить нашего Исина. Оказывается, что коровье молоко он тоже вполне может употреблять, поэтому тебе не придётся терпеть боль от присосавшихся к потрескавшимся соскам губ младенца. Сейчас он в комнате твоих родителей. Вскоре мы вновь увидимся. Только, пожалуйста, не стоит нас беспокоить вплоть до конца недели, пока наш рассудок не прояснится. Мы не хотим, чтобы ты пострадал и сожалеть о содеянном. Мы и так виноваты перед тобой и в век не расплатимся за свои грехи. Часто нас посещают мысли: а заслужили ли мы тебя? Возможно, ты был бы намного счастливее с тем, кто впитал вместе с грудным молоком жизнь в замке, а не бродил по улицам в поисках пищи, чьи руки не познали воровства, крови и не касались заплаканных глаз несчастного омеги, ставшего в начале орудием мести. Но мы пообещали себе, что больше никогда не возьмём тебя против воли. Ты заслуживаешь большего. Отдохни и не беспокойся о нас, а мы знаем, что ты будешь, ведь в твоём сердце слишком много доброты и света, именно они и спасли наши почерневшие души. С любовью, твои Цаньле и Чанёль». Бэкхён поднимается с постели и шипит от зуда в сосках, прикладывая к ним ладони. Ткань на груди намокла от молока. Чанёль прав, стоит позаботиться о ребёнке и покормить. Его можно медленно приучать к другому молоку, но и не лишать отцовского. Тем более, когда Бэкхёну нравится смотреть на то, с каким усердием Исин сосёт его грудь, удовлетворённо жмурясь и причмокивая. Но стоит ему только подняться с постели, как возникает ноющее чувство и его чресла охватывает огнём. Омега охает и оседает на постель. Он явно ощущает холодок и неприятную влажность между ягодицами. Неужели действительно наступила его первая течка после родов? Прошло же всего два месяца! Бэкхён думает, что ошибся, пока не заводит за спину руку и не трогает себя там, где обычно шалили руки близнецов, и не только руки. И пораженно охает. Он смывает с рук прозрачную смазку и выпивает настой, который притупляет симптомы течки и усилившийся запах омеги. Ему всё-таки приходится подняться и дойти до покоев родителей, которые тут же унюхивают состояние их сына. — Тебе стоит подняться к супругам, — советует Бэкхёну мать, пока тот кормит грудью своего ребёнка. — Знаю. Но в начале я должен убедиться, что Исин спокоен. Меня не было рядом всего семь часов, а он уже заволновался, — омега целует свою крошку в лоб. — Не бойся, малыш, папочка здесь рядом. Поспи и не плачь больше, я не брошу тебя, просто мне нужно будет пойти помочь твоим отцам-альфам и они должны будут помочь мне. Прошу, сыночек, не плачь и не тревожь дедушку и бабушку. Моё ты солнышко. Если будешь хорошим мальчиком, то вскоре у тебя появится братик. Ты же хочешь братика? Того, с кем смог бы играть? Кто бы носился по замку вместе с тобой, а потом, когда ты подрастёшь, собутыльничал… — Бэкхён! — возмущенно охает мать омеги. — А что? Ты вот мне не подарила братика. Хорошо, что в своё время я встретил Кёнсу, — парирует Бэкхён и тут же ноет от боли: ребёнок слишком сильно сжал губами его сосок. Женщина лишь недовольно цокает в ответ. И это отец двухмесячного малыша. Бэкхён вытирает рот причмокивающему малышу и укладывает обратно в кроватку. Когда комната погружается в тишину, Бэкхён поёт колыбельную и укачивает ребёнка, пока тот не засыпает, и только после поднимается к супругам. Ему не составляет труда отыскать покои близнецов по сильному запаху, который ведёт его, словно на цепи, в сторону дубовой двери. Он прикладывается к поверхности щекой и вдыхает насыщенный аромат близнецов, от которого трепещут крылья носа. Терпкий, манящий, заставляющий сердце грохотать в груди и полыхать всё тело. — Чанёль, Цаньле? — подрагивающим кулаком Бэкхён стучит в дверь и ждёт ответа. Но никто не отзывается, хотя омега явно слышит шорох за дверью. — Я знаю, что вы там! Цань, Чан! — Бэкхён, уходи, — наконец, сипло басит по ту сторону Чанёль. — Сейчас не время для разговоров. Мы предупредили тебя. — Чан, ты же понимаешь, почему я здесь? — Бэкхён не привык сдаваться, упёртость в его крови, наверное, со времён, когда он только впервые попробовал материнское молоко. — У меня течка. Вы нужны мне сейчас не меньше, чем я вам. Он слышит, как жадно через нос дышит Чанёль, пытаясь проверить правдивость слов омеги и вдохнуть его запах, и осязает возбуждение альфы, отчего сам невольно ощущает вожделение в своих чреслах. Перед глазами Бэкхёна тут же проносятся картинки воспоминаний в домике близнецов, где его держали пленником долгие месяцы, и то, как проходила его первая течка в компании молодых и здоровых альф. Это неправильно. Бэкхён — неправильный омега, если хочет испытать вновь властные прикосновения, если вышел замуж за своих насильников, родил от них ребёнка и не планировал останавливаться на одном. Чанёль издаёт жалобный всхлип и открывает дверь, лицезря в коридоре зажатого и покрасневшего от смущения супруга. — Бэкхён-и, ты же знаешь, к чему это приведёт, если ты только шагнёшь в наши покои. — У нас не было нормальной брачной ночи после свадьбы, — мнётся Бэкхён, понурив плечи и прикусывая от волнения губу. Чанёль напряженно молчит. Правильно ли он понял намёк супруга? — Ты хочешь?.. — Да, Чанёль, — смывает все сомнения альфы юноша. — Серьёзно, Бэкхён? Ты просишь нас о том, чтобы мы вновь разделили с тобой ложе? — Да. Сколько мне ещё повторить, что я хочу оказаться в вашей постели? Позволишь? — всё также потупив взгляд, отвечает Бэкхён и взволнованно сглатывает, стоит Чанёлю взять его за руку и утянуть за собой в комнату. Это красноречивее всяких слов. Омега никогда не был в этих покоях. В них две комнаты, разделённые двухстворчатой дверью, которая в этот момент открыта и можно заметить сидящего в кресле Цаньле, чьи когти вонзаются в обивку при виде столь желанного объекта. Тот оглядывает Бэкхёна с ног до головы и старается утихомирить себя. Одна из его ладоней скользит к паху и сжимает через ткань эрекцию. Он уже твёрд от одного только взгляда и запаха желанного омеги. — Раздевайся, — хрипит Цань и смачивает языком сухие губы. Бэкхён торопливо развязывает одежду, но когда ощущает, как смазка течёт вниз, щекоча внутреннюю сторону колена, сразу поспешно стягивает через голову ночную рубашку. Нет сил терпеть, когда его окутывает мужественный запах близнецов, обездвиживающий его. Цаньле шумно сглатывает и поднимается с кресла. Бэкхён слышит шорох позади себя: Чанёль, раздевшийся одновременно с омегой, ложится на кровать и неторопливо ублажает себя рукой, издавая довольные урчащие звуки. — Не перестану восхищаться тобой, Бэкхён-и. Твоё тело было создано для чувственных удовольствий. Оно было создано для нас с Чанёлем, — Цаньле подходит к парню со спины и прикусывает кожу возле левого уха, отчего Бэкхён судорожно дышит. Его ладонь опускается на живот, всё ещё не потерявший мягкого очарования после родов. Кончики пальцев задевают кучерявые волоски на лобке, но не спускаются ниже, дразнят и распаляют омегу. — Цаньле, Чанёль… Только в этот раз я хочу нежно, можно? — просит надломленным голосом, содержащим томные интонации, Бэкхён. — Всё что угодно ради нашего супруга, наша прелесть, — выдыхает в ухо Цаньле и ведёт кончиком языка по хрящу, когда его руки ласкают бёдра омеги, вспоминая ощущение округлостей на ладонях. Он наконец замечает своего брата, облизывающего пальцы и возвращающего влажную ладонь на свою плоть, поэтому подталкивает мелкими шажками Бэкхёна к кровати. Омега упирается икрами в неё и с шумным вздохом присаживается на мягкую перину. Две длинные руки Чанёля, как две змеи, обвивают пояс и притягивают к каменной груди. Эрегированный член приятно давит на расщелину между ягодицами и демонстрирует, насколько альфа желает своего супруга. Омега надломленно стонет, когда Цаньле щиплет его раздраженные и измученные младенцем соски. На грудь светловолосому супругу брызжет белесое молоко и стекает вниз к восставшей плоти. Из-за этого Цаньле наклоняется и слизывает шершавым языком капельки с омеги, который ощущает каждую округлую ворсинку на кончике. Альфа не останавливается и продолжает вести языком по блестящей от напряжения груди омеги. Пальцы Цаньле тоже не дремлют. Он мягко проводит ими по растянутым краям влажной дырки и толкается внутрь, отчего Бэкхён вздрагивает и просит остановиться, отстраняя от себя голову альфы. Цаньле проявляет настойчивость и ловит недовольные вскрики своими губами, проникая горячим языком в рот и делясь сладковатым вкусом молока. Чанёль не отстаёт от брата и ощупывает бока Бэкхёна. На его губах возникает улыбка от мягкости, которая исчезнет спустя несколько месяцев, если, конечно, омега вновь не понесёт от них. А это точно произойдёт, так как сейчас близнецы настроены именно на это. Тем более, когда их гон столь удачно совпал с течкой Бэкхёна. Это уже знак. Их второй ребёнок будет зачат по традициям их народа, во время их отсроченной брачной ночи. Старший из близнецов раздвигает подрагивающие ноги обнимающего за шею мужа позади себя Бэкхёна, спускается обжигающими поцелуями по упругой взмокшей и покрасневшей коже. Он плотно обнимает губами острую головку и постепенно опускает голову, отчего Бэкхён расходится в громком скулеже от выкручивающего его наизнанку наслаждения. От одобрительного мычания горло альфы вибрирует, и Бэкхёну приятнее вдвойне получать эти откровенные ласки. Он до сих пор смущается, словно это их первый раз, прикусывает палец и отводит взгляд в сторону, когда Чанёль трется носом о выпирающие на шее позвонки и выдыхает комплименты. Альфе не нравится то, что омега вертит головой и протестующе мычит, царапая его, поэтому берёт за подбородок и глушит все недовольства жадным поцелуем. Бэкхён теряется, и его настойчивые просьбы остановиться звучат всё менее убедительно. Сердце стучит так, словно по каменной дороге несется табун диких лошадей. Он теряется в пространстве и не осознаёт, как оказывается лежащим на спине и целующим наклонившегося над ним Чанёля, сжимая его плечи сильнее и оставляя на них красные полосы от коротких ногтей. Его руки не находят покоя, хаотично гуляют по голым телам супругов, и в конечном итоге его длинные тонкие пальцы цепляются за серебристые пряди Цаньле и тянут назад, отчего альфа выдает предупреждающее рычание. Только бы не кончить поспешно, прямо в горячий рот Цаньле. Таз омеги приподнимается каждый раз, когда старший из близнецов толкается в него пальцами. Он слышит звук хлюпающей смазки и чувствует, как начинают полыхать его щеки, хотя он и так уже, наверное, с головы до пят покрыт розовым румянцем. Пока омега ещё не утерял последние отголоски разума, он упрямо давит кулаками на грудь Чанёля и прикрывает свой пах, не давая Цаньле продолжить растягивать его. Он выдыхает Чанёлю в губы своё желание ощутить плоть каждого из супругов в своём рту прежде, чем они окажутся в нём. Чанёль, соглашаясь, чмокает Бэкхёна в губы, несмотря на то, что совершенно не хочет отрываться от этого рта, который преследует его даже во сне: мокрый, приоткрытый и шепчущий его имя. Он кивает омеге и усаживается рядом с братом, беря свой член у основания и постукивая головкой по животу, отчего остаётся блестящий след смазки на напряженных мышцах. — Можно попросить ещё об одной услуге? — отдышавшись, омега гладит по щеке обоих супругов, млеющих от прикосновения хрупких фаланг. — Конечно, проси что угодно, — отвечает Чанёль и трётся носом о шею, прикусывая на ней кожу рядом с оставленным минутами ранее засосом Цаньле. — Пока я буду ублажать вас ртом, мне хотелось бы, чтобы вы ласкали друг друга, — Бэкхёну с особым трудом удаётся озвучить свои тайные мечты. Они давно не давали ему покоя, пока они занимались сексом в домике близнецов. — Что?.. — На мгновение Бэкхёну удаётся ввести альф в ступор и смотреть на него, словно они ослышались или же омега поделился с ними шокирующей новостью, к которой они совершенно не были готовы. — Хочу увидеть это, — настаивает Бэкхён и повторно проводит по щекам своих мужей пальцами, поворачивая их головы, отчего братья касаются друг друга кончиками носов. — Ваш поцелуй. Можно мне на это посмотреть? — Наш малыш больше не тот невинный мальчик, — хмыкает Цаньле и уверенно, совершенно бесстыдно, притягивает брата к себе за шею. — Иди сюда, Чанёль-и, вспомним молодость. — Вы уже это делали? — изумляется Бэкхён, услышав столь спокойный ответ альфы, который уже вовсю лижет уголок губ брата. — Цань учился на мне целоваться, — признаётся Чанёль, придвинувшись к Цаньле, он раздвигает губы альфы и начинает посасывать его язык. Это горячо. Два похожих друг на друга, как капли воды, альфы с идеальными телами и красивой внешностью борются в поцелуе за право лидерства. На мгновение Бэкхён забывает о своём желании подарить каждому из близнецов минет, но после скользит на шелковой простыне, обхватывает эрекции парней и начинает облюбовывать их своим ртом. Он находится перед нелёгким выбором, чью же плоть он вылижет первым делом, пока не замечает белесую капельку на кончике пениса Чанёля, поэтому решает сначала снять её языком, и лишь потом всасывает колом стоящий член целиком в свой рот, ощущая каждую витиеватую вздувшуюся венку, приятно пульсирующую и показывающую крайнюю степень возбуждения альфы. Вкус был позабыт за время его беременности и после неё на два месяца. Молодоженам было не до ласк, когда в их замке появился маленький крикун, требующий постоянного присутствия и внимания Бэкхёна. Омега сильно уставал, порой не смыкая ночами глаз и распевая колыбельные у кроватки Исина после того, как покормил малыша грудью. Поэтому Чанёль и Цаньле подумали, что будет лучше, если они на время позабудут, насколько сладко делить ложе с супругом. В последний раз они были вместе в день рождения близнецов. Тогда Бэкхён и приласкал своих супругов, ловя ушами хриплые комплименты касательно своего умелого рта. Омега не любил свои тонкие губы, завидовал другу, которому достались в отличие от него, пухлые и чувственные. Но отчего-то близнецам сносило голову всякий раз, когда Бэкхён просто слизывал с губ капельки соуса или хлебные крошки. Однажды Чанёль не выдержал и зажал его в коридоре, прикасаясь большим пальцем к нижней губе и надавливая на неё подушечкой, а после они целовались с альфой, как умалишенные, не обращая внимания на прикрывающую руками лицо прислугу, случайно наткнувшуюся на своих господ. Бэкхён закрывает глаза, его ресницы дребезжат от возбуждения, а язык скользит по горячему стволу. Омега с придыханием мычит, оставляя поцелуй на вздувшейся синей венке. Вторую плоть он крепко держит в руке, гладит ладонью и трёт о щеку. Хорошо, что он побрился утром, иначе бы Цаньле точно не одобрил такие ласки. Бэкхён кружит языком по блестящей от естественной смазки головке и переводит внимание на крепкий член светловолосого близнеца, беря его до основания и подавляя спазмы от щекочущего ощущения в гортани. На вкус альфы такие же разные, как и характерами, несмотря на внешнюю схожесть, включающую в себя то, что их плоти одинаково длинные, немного загнутые и быстро твердеющие в руках желанного омеги. Свой собственный член болезненно пульсирует и трётся о постель. Омега безумно хочет кончить, но до сих пор чувствует себя пустым и неудовлетворённым. Ему нужно это ощущение, когда сфинктер растягивается при проникновении толстого узла. Поэтому Бэкхён умоляюще поднимает свои мутные тёмные глаза на альф и тут же выпускает изо рта плоть Цаньле, восторженно ахая: близнецы не просто целуются, но и ласкают руками бугрящиеся под вспотевшей и скользкой кожей мышцы, перекатывают на пальцах твёрдые соски и погружают пальцы в спутанные густые волосы, притягивая ближе и словно пытаясь достать языком до гланд. Ранее Бэкхён никогда не думал, что когда-нибудь захочет посмотреть на совершенно неестественный и аморальный секс двух альф. А ещё Бэкхён захотел сам трахнуть кого-нибудь из своих чертовски горячих мужей. Омега отвлекается, и этим пользуется Чанёль, заметивший горящий взгляд любующегося его поцелуем с братом Бэкхёна, и перетаскивает омегу на себя. Пора уже прекращать эту сладкую пытку этим шаловливым языком и нежными губами, на которые Чанёль готов молиться, как и на эту родинку в левом уголке. Альфа тянется к маленькой тёмной точке и мажет по ней языком, слыша тихий всхлип омеги. Бэкхён закидывает ногу на бедро Чанёля и трётся своим возбуждением. Его тело нетерпеливо извивается в агонии неуёмного желания. Он хочет Чанёля до звёздочек перед глазами. Альфа сверкает золотыми радужками зверя и зовёт супруга по имени, обхватывая руками молочные бока. Они с Бэкхёном развязно целуются, пока Цаньле лижет нежную кожу на бедре омеги. Он приподнимает и сгибает сильнее в колено ногу Бэкхёна, чтобы полюбоваться на розоватый текущий проход и поджавшиеся яички. Рука ныряет между внутренней стороной бёдер и обхватывает пальцами эрекцию Бэкхёна, который от этого сладко мычит в поцелуй и плотнее прижимается к Чанёлю, интенсивнее двигая тазом. Чанёль вновь перекатывает супруга на спину имитирует половой акт, пока его брат надрачивает член уже разошедшегося неконтролируемыми, громкими стонами Бэкхёна. Вся комната благоухает интенсивным запахом близнецов и их омеги, а ещё жгучей страстью, которая даже от простого томного вздоха способна разгореться ярким пламенем. — Чанёль, почему ты медлишь? Я хочу ощутить это как можно скорее в себе, — Бэкхён обхватывает рукой длинный лоснящийся член Чанёля и щекочет большим пальцем высунувшуюся из крайней плоти тёмно-малиновую головку. — Не торопись, мой милый, — сминает ягодицы омеги тот и слизывает с подбородка Бэкхёна слюну. — Я больше не могу, Чанёль. Мы и так затянули с прелюдией. Трахни уже, иначе я свихнусь, — Бэкхён хочет добавить какую-то глупую угрозу, но проглатывает фразу, издавая громкий вскрик, когда Чанёль осторожно толкается в него и при этом рычит на ухо, от чего Бэкхёна начинает трясти ещё сильнее от вожделения. Он льнёт к Чанёлю, громко стонет и царапает короткими ноготками спину, выкрикивая с заядлым постоянством «да, Боже, да». При каждом сильном толчке Бэкхён умоляет Чанёля двигаться быстрее и резче. Цаньле с братом всегда заводились с полуоборота от этого звонкого голоса омеги, и сейчас — не исключение, поэтому их руки гуляют интенсивнее и настойчивее по телу омеги, дергая за соски, с которых капает молоко, и целуют впалый подрагивающий живот и чувствительную кожу за ухом. — Бэкхён-а, ты невероятный, удивительный, божественно прекрасный, — надсадно басит Чанёль, запуская руку в волосы Бэкхёна и хаотично целуя его лицо. Цаньле уступчиво просто наблюдает за братом и омегой, при этом не забывает оставаться готовым в любой момент заменить брата и толкается в свою руку, скользкую от смазки омеги, один запах которой не даёт спасть его эрекции. Бэкхён наконец дорвался до желаемого, ощущая, как раздувается внутри него узел. Содрогаясь, Чанёль изливается в Бэкхёна, запечатывая их на пятнадцать минут в одной позе. Когда уплотнение у основания члена альфы спадает, Цаньле произносит, что теперь его черёд, и ставит омегу в коленно-локтевую позу, шлепая по ягодицам и удовлетворенно хмыкая, когда замечает оставшийся след от ладони на коже. — Какая же у тебя роскошная задница, — облизывается Цаньле, и горячие стенки отверстия обхватывают его ловкий язык. Альфа готов постоянно вслушиваться в эти жалобные похныкивания омеги, просящим овладеть им. Чанёль располагает свои ноги по обе стороны от Бэкхёна и кивает на свой опавший после пережитого оргазма член. Вскоре он затвердеет и запросит вновь недавно пережитое ощущение узости нутра омеги. Бэкхён слизывает с головки члена Чанёля семя и заглатывает на половину. Он прогибается сильнее в позвоночнике, оттопыривая пятую точку и насаживаясь самостоятельно на сменившие язык пальцы Цаньле. Он даже не замечает, как с каждым вздохом, когда выпускает изо рта плоть Чанёля, чтобы слизать с неё вязкую слюну вперемешку со смазкой, выдыхает «Возьми же меня, ну же, возьми». Стыд исчез, осталось лишь доверие и желание. Пока что омега так и не кончил, от этого ещё сложнее держаться за последние толики разума и не умолять дать ему долгожданную разрядку. Наверное, текущую из него смазку можно уже смело собирать руками в чан. Но супруги, кажется, даже не замечают, как постель под ними полностью промокла, переключив целиком внимание друг на друга. Колени Бэкхёна постоянно разъезжаются от этого в стороны и тяжело фиксировать выбранную Цаньле позу. Особенно проблематично, когда брат Чанёля раздвигает половинки ягодиц сильнее и растягивает припухший анус головкой члена, поспешно проникая в Бэкхёна. Бэкхёну приходит совершенно сумасшедшая мысль, когда его пальцы перекатывают тяжёлые яички Чанёля и задевают случайно сухой сфинктер. Он уверен, что Чанёлю это не понравится, но попытка — не пытка. Тем более, когда у неё благие намерения. — Я хочу уничтожить те воспоминания, — опаляя кончик головки тёплым дыханием, шепчет Бэкхён и погружает обслюнявленный палец в Чанёля. — Бэк… — испуганно и надломленно выдыхает Чанёль, но разрешает добавить второй палец и терпит тягучую боль от проникновения. Его проход не предназначен для подобных утех. Он — альфа. Он должен вставлять, а не ему. Это противоестественно. — Как ранее вы говорили с Цаньле: «Расслабься и забудь обо всём», — Бэкхён с особым трудом пытается выдохнуть фразу, как можно спокойнее, пока Цаньле в бешеном ритме имеет его, надавливая пальцами слишком грубо на бока, чтобы омега оставался зафиксированным в выбранной позе. — Хорошо, — соглашается Чанёль и, не моргая, пристально вглядывается в глаза Бэкхёна, думая, что если отпустит, то погрузится в пучину совсем другой темноты, не этого кофейного спокойствия глаз омеги. Проносятся картинки страшных часов, когда за кусок хлеба Чанёлю в винном погребе пришлось заплатить слишком дорогим. Альфа пытается расслабиться и успокаивает себя, мысленно повторяя, что это Бэкхён и его любимый не причинит ему зла. Бэкхён зачерпывает свою смазку и пытается облегчить проникновение. Его спокойный, тихий голос творит чудеса, и Чанёль прокусывает до крови вылезшими клыками нижнюю губу, когда пальцы омеги массируют простату. Похоже, и альфы могут получать удовольствие от пассивного секса. Это становится настоящим открытием для Чанёля. Цаньле на время выскальзывает из Бэкхёна, позволяя тому направить свой член в брата и, когда Бэкхён, хмурясь от слишком сильного давления тесных стенок на пенис, погружается в него полностью, вновь берёт омегу сзади. Возможно, Чанёль ощущал бы себя осквернённым, что омега пошатнул данный ему от природы статус сильного альфы. Но есть большое значительное «но»: этот омега — Бэкхён, которого он любит больше всего на свете, возможно, даже сильнее собственного брата, раз в его голове проскальзывали не один раз грешные мысли избавиться от него, чтобы Бэкхён принадлежал только ему. — Всё в порядке, Бэкхён-и, ты можешь двигаться, — поглаживает затылок омеги Чанёль и приподнимается с подушки, целуя искусанные губы супруга. Он зализывает мелкие ранки и ловит чужие губы. В этот раз их поцелуй неспешный и легкий, без языка. Только ощущение тёплых бархатных губ. Это и есть высшая точка доверия. Цаньле ревнует. Сильно. Поэтому мстит Бэкхёну порывистыми и короткими толчками, не заботясь о том, чтобы омеге нравилось. Он оттягивает его за волосы и заставляет выйти из брата, сосредоточившись лишь на ощущениях его плоти внутри. — Этой ночью мы заполним тебя нашим семенем до краёв. Твой новый ребёнок унаследует наши с Чанёлем характеры. Он будет нашим, — шипит Цаньле и, всё-таки заметив по сжатым кулакам и поскуливаниям, что Бэкхёну неприятно, переходит на более спокойный ритм, выискивая правильный угол, чтобы уже не только он ловил кайф от секса. Бэкхён задирает голову и распахивает в беззвучном крике рот, понимая, что находится на грани. Чанёль помогает ему достигнуть разрядки своей рукой, обхватывает в кольцо из пальцев и слегка оттягивает безумно напряженный член Бэкхёна. Внезапный и мощнейший оргазм накрывает Бэкхёна с головой. Исчезают на какие-то ничтожные доли секунды все звуки, а перед глазами радужные точки сливаются в белое пятно. Омега повалился бы ничком на влажные простыни, если бы не властные пальцы Цаньле. Бэкхён упирается из последних сил локтями о постель и рьяно дышит. Краем глаза он подмечает то, что Чанёль слизывает с пальцев его семя, делясь им с братом посредством поцелуя. Похоже, с этого дня их занятия любовью будут более разнообразными. И снова это волнующее, болезненное, но приятное ощущение от уплотнения на основании члена альфы. Бэкхён начинает беспокоиться, а сожмётся ли его дырка после подобного столь длительного времени на узле обоих супругов. Хотя, должна, так как раньше в нем одновременно находились два члена. И Бэкхён чует задом, что сегодня ночью этот эксперимент, который ему довелось познать на кухонном столе в домике ликанов, повторится. А пока что Цаньле перекидывает свою могучую руку через Бэкхёна и тянет на себя, укладываясь спиной на кровать. В таком положении намного удобнее находиться во время сцепки. Чанёль по запаху определяет, когда же узел спадает и омега готов к новому заходу: Бэкхён вновь призывно пахнет сладостью цветочного мёда и тонким ароматом цитрусовых. Цаньле ощущает это тоже, но пока что ему приходится отказаться от очередного горячего забега до финишной прямой. Ему нужно время, чтобы поднабрать энергию и силы, поэтому он передаёт бразды правления в руки брата-близнеца, которому, кажется, уже не терпится послушать страстный голосок их супруга. — Нет, Чан… Я не могу, убери руку. Не надо! — обессиленный Бэкхён пытается отмахнуться от альфы, приподнимающего его за бёдра над постелью. — О да, детка. И ты ещё не раз за ночь скажешь «о да». Поспорим? — Я не… Господь Всемогущий! — закатывает глаза Бэкхён, когда в очередной раз с чавкающим звуком стальной стояк супруга оказывается в нём и с первого раза попадает по простате. — Не то, Бэкхён-и. — О да, боже, да! — Хороший мальчик. Наш мальчик. И новая волна возбуждения зарождается в омеге, смиренно запрокидывающего свои ноги на плечи Чанёля. Его сердце бешено колотится в груди, а всё нутро находится в трепетном ожидании продолжения медового месяца, который продлится не больше недели, но и этого хватит, чтобы восполнить сполна все потерянное время после свадьбы и родов Бэкхёна.

***

Бэкхёну удаётся с трудом разлепить глаза. Кажется, болят даже веки. Он поскуливающе протирает ноющими от усталости руками глаза. Первым, что он видит: склонившихся над ним и разглядывающих с неприкрытым обожанием супругов. — Наш сын пошёл в тебя своей красотой, — вздыхает Цаньле, убирая со лба растрёпанную светлую чёлку. — Не думаю, его папы-альфы тоже очень красивые, — устало хрипит Бэкхён и тут же кашляет. Кажется, он посадил голос. Он утомлен, опустошён и измучен. Пять оргазмов за восемь часов. И, судя по тому, что его ненасытные монстры-супруги до сих пор тверды, то его поимеют ещё столько же. Но он совершенно не против. Нужно будет только разок отлучиться, проверить, как там Исин, покормить его, чтобы вновь Цаньле не начал воровать молоко, предназначенное вовсе не для него. Если так пойдет дальше и альфа продолжит ласкать его, посасывая грудь, то Бэкхён будет постоянно возбуждаться, кормя малыша, вспоминая эти моменты. — Вот ты и признался, что находишь нас обаятельными, — щелкает по носу парня Чанёль, и тот недовольно морщится, переворачиваясь на живот и скрещивая приподнятые ноги. — Я никогда этого и не скрывал. — Ах, негодный мальчишка, — Чанёль щипает попу Бэкхёна, отчего юноша взвизгивает и отвешивает альфе шутливо подзатыльник. — Я всего на три года вас младше. — Но ты в наших глазах такой юный и маленький, что хочется постоянно обнимать, защищать, укрыть от бед этого бренного мира, — заграбастывает в свои уютные объятия омегу темноволосый близнец. — Я люблю вас, — Бэкхён вжимается лбом в изгиб шеи Чанёля и попутно гладит взмокший бок Цаньле. — Кого больше: меня или Чанёля? — интересуется Цаньле. В конце концов, он до сих пор не может поверить, что Бэкхён влюбился в них обоих. Сердце одно, значит, и любить омега может одного. Хотя ему известно, что сердце состоит из двух половинок, которые вполне мог подарить каждому из братьев Бэкхён. — Как можно выбрать между алмазом и бриллиантом? — растягивая каждый звук и пытаясь донести до мужей смысл своих слов, произносит Бэкхён и поочерёдно целует близнецов. — И мы тебя, Наша Светлость, герцог Пак Бэкхён. Тебя и нашего сына, как и детей, которым ты подаришь жизнь, — в ответном жесте Цаньле надевает на безымянный палец перстень Бэкхёну и касается губами руки. Чанёль вторит ему и добавляет, что благодарен высшим силам, которые свели их вместе. Всё произошло так, как и должно было быть, если бы двадцать четыре года назад Джуён женился на их матери и её сыновья унаследовали бы титул. Возможно, они бы встретились на каком-нибудь светском балу, где Бэкхён скучал в одиночестве. Вполне вероятно, что омега отдал предпочтение кому-нибудь одному из близнецов. Братья стараются не думать о том, что тогда бы кто-то из них остался с разбитым сердцем. Всё случилось так, как должно было быть. Иначе невозможно. В этот момент Бэкхён думает о том, что каждого дикого зверя можно приручить лаской и любовью. Доказательство его слов — его супруги, подарившие ему не только сына, но и распахнувшие свои запертые ключом озлобленности к жестокости людей сердца навстречу любви. У герцога Бэкхёна начинался новый виток жизни в замке близнецов Пак, где отныне обитает спокойствие, если не считать раздающиеся среди ночи крики наследника этих земель. Пока что лишь одного, но вскоре Бэкхён подарит Чанёлю и Цаньле ещё двух здоровых малышей. Спустя шесть месяцев и восемь дней на свет появятся близнецы, которые получат красивые имена: Сехун и Лухан, и замок наполнится новыми шумными голосами. Появившийся на двадцать семь минут раньше своего брата Лухан пойдёт красотой в омегу, и не только ею, но и своим статусом, пленив всех сразу своими красивыми большими глазами. Когда Сехун окажется крепким альфой с выразительной линией скул и треугольным подбородком, но не менее очаровательным, чем Лухан. Придёт время и, повзрослев, они сами выберут себе пару. Ведь сердцу не прикажешь, кого можно любить, а кого нельзя. Это очень знакомо их родителям. Появившийся на свет у молодых папаш четы Ким Чунмён практически мгновенно подружится с Исином, протянув ему свою любимую погремушку. В их отношениях никто из родителей не увидит будущий брачный союз: оба мальчика — альфы. Но судьба приготовит Бэкхёну не только сюрприз в виде двух мужей-близнецов, но и в будущем со стороны их сыновей. Сехун и Лухан удивят своих родителей не менее сильно, нежели Чунмён, но и любить их никто из-за этого не станет меньше. Просто такая вот любовь, находящаяся между двух огней.

— Конец —

*Имеется в виду китайский Новый год